Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

и грохоте бури, но странно было, что она не ощущала моих пальцев на своем предплечье и не обращала на меня никакого внимания, когда я пытался поднять ее с колен, но простирала руки к тростникам, как будто и впрямь находилась в высокородном обществе, где ни она, ни все прочие не замечали простых смертных. Радостно, с распростертыми объятиями встречала она каждый резкий шквал, что окатывал меня ледяным душем, так что мокрая одежда липла к коже. Уж не бессмертна ли она, мелькнула у меня шальная мысль, – раз до сих пор жива, а я к полуночи уже призадумался, дотяну ли до утра – несмотря на свою молодость. В полночь я решил, что буря достигла наивысшей точки: мне просто казалось, что хуже уже и быть не может. Ветер больше не ревел, но шквалы его бухали как орудийные залпы. Внезапно почудилось, что он дует во всех направлениях сразу, а ливень хлынул еще сильнее. На самом-то деле ветер изменился – описал круг и теперь дул с запада, и какие бы грозы ни блуждали той ночью над Атлантикой, оттуда их пригнало к острову вместе со всеми дождями. Я слышал, как старуха неистово их приветствует, и знал, что она еще жива, пусть не мог ни разобрать слов, ни даже понять, что это за язык. И тут вспыхнули яркие огни, огни, о которых я читал, но наяву никогда не видел, – блуждающие огоньки над омутами: жутко смотрелись они той бурной ночью, но еще жутче было слышать, как старуха нежно с ними воркует и приветствует одного за другим, насколько я мог судить по интонации слов, расслышать которые мне не удавалось. К тому времени я так замерз, что уже не тянул ее за руку и больше не удивлялся, что она не ощущает моего прикосновения, – я и сам его не ощущал – ни ее предплечья, ни кончиков собственных пальцев. А могучие шквалы все громыхали, а старуха все кивала и кивала огонькам, прилетевшим вместе с западным ветром, и, сдается мне, с ними беседовала. Она, похоже, уже перестала неистово взывать к грозе и исступленно ее приветствовать; казалось, миссис Марлин осталась удовлетворена результатами трудов своих и гордо возвещала о содеянном тем, перед кем была в долгу. Но я различал только ее профиль и победоносно кивающую голову; только по этим кивкам я и понимал, что в черной бесформенной фигуре, скорчившейся среди тростников, еще теплится жизнь.

А ночь все лютовала и буйствовала, но холод старуху не брал: наоборот, она словно бы черпала силу в неистовстве стихий, которые и поддерживали биение ее пульса.

Наверное, это была самая долгая ночь в моей жизни. Я смотрел в ту же сторону, что и миссис Марлин, то есть на запад: припав к земле, она подалась вперед, навстречу буре и косым струям дождя. Наконец я увидел, как тучи на западе посветлели, и понял, что позади меня полыхает рассвет. Я медленно обернулся – руки и ноги с трудом меня слушались; едва устояв под мощными порывами ветра, я увидел в восточном небе яростные всполохи огня и золота. А миссис Марлин все сидела, скорчившись, в тростниках и, по-видимому, все говорила, не умолкая; и унимать поток проклятий не собиралась – не больше, чем готов был присмиреть бешеный ветер. Но позже и она, и ураган словно бы утихомирились одновременно, ибо старуха, пошатываясь, поднялась с колен, и воцарилось затишье; и после того, как унеслись последние тучи, небо засияло ясной голубизной.

Тогда миссис Марлин наконец-то позволила себя увести, но странное молчание овладело ею; она шла, но будто бы расслабившись и наслаждаясь отдыхом, а ведь когда она несколько часов подряд недвижно стояла стоймя или опустившись на колени, она казалась сгустком мощнейшей силы, которая, по-видимому, накапливалась годами. Вот только глаза ее ярко сверкали – словно при воспоминании, которым она вправе гордиться. Старуха едва волочила ноги и, верно, говорить тоже не могла; лишь с величайшим трудом я наконец довел ее до края болота и помог спуститься с уступа на уступ вниз по торфяному откосу.

Мало что остается мне рассказать про тот день, который, из всех прожитых мною дней, врезался мне в память отчетливее прочих. Тишь и покой объяли мир. Не всколыхнулось ни ветерка, ни один листок не дрогнул в ивах; а когда в доме у миссис Марлин снова затеплили очаг, дым потянулся вверх прямым, как сосновый ствол, столпом, теряясь в искристой синеве безветренного неба, которое наконец-то покончило с дождем. Я оставил миссис Марлин в ее комнате, и старший мастер отвел меня в один из бараков и дал переодеться. Бараки выстояли, и фабрика тоже, но все, что валялось снаружи, даже легкие доски, унесло как соломинки.

– Ну и ночка выдалась – в жизни такой не видывал, – промолвил старший мастер.

Доктор Рори рыскал после бури по окрестностям аки волк после битвы – выискивал, не переломал ли кто руки-ноги. Завидев, что он направляется к баракам, я объяснил ему, что там пострадавших нет, и попросил зайти осмотреть миссис Марлин: с самого рассвета она не произнесла ни слова, и я не знал, как сказалась на ней пережитая ночь. Доктор Рори пошел, а я допил чай, которого, в сущности, не заслуживал, учитывая, как сильно я ненавидел синдикат вместе с его прожектом, на который и работали все эти люди. Но после восхитительной чашки чая я решил, что отнесусь к разорению столь любимых мною диких земель чуть более снисходительно. Затем я вернулся в дом к миссис Марлин. И обнаружил, что она, в отличие от меня, не переоделась в сухое, но сразу легла в постель. Казалось бы, это вполне естественно; и однако ж я сразу встревожился, ведь такие семижильные, несгибаемые упрямцы, как миссис Марлин, днем в постель не ложатся – разве только для того, чтобы помереть. Да и выражение лица доктора не оставляло места надежде.

– Она совсем плоха? – тихо спросил я; казалось, она меня не слышит, да и не видит.

– Она ведь всю ночь провела на болоте? – спросил доктор.

– Да, – подтвердил я. – Мне не удалось ее увести.

И доктор не проронил больше ни слова.

Он сидел у ее изголовья; глаза старухи были широко открыты, но смотрели безучастно и отражались в них дали, нам недоступные. Миссис Марлин лежала в постели, доктор дежурил рядом, а я стоял тут же, неподвижен и нем под стать им обоим; не знаю, сколько времени прошло, пока все трое молчали. Мне словно бы помнится отзвук сокрушительной поступи