Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

белые цветочки, словно туман, укрыли дорожку по всей длине. Сорняки – дело рук моего дяди. А я не могу о нем писать в силу курьезной причины. Дело в том, что он принадлежит совсем другому автору. Он – «почтенный старик» из «Мира сцены» Джерома К. Джерома[22]. «Если почтенный старик приходится кому-то опекуном или попечителем, ему удается противостоять превратностям судьбы куда дольше. Пока денежки подопечного не закончатся… он отважно продолжает борьбу. Он не сдается до тех пор, пока не растратит последнего пенни».

Это написал Джером К. Джером, а вовсе не я; и этот человек – его законная собственность, а я о своем опекуне и попечителе писать не могу, пусть он и существовал на самом деле. Вероятно, было в нем что-то и от Пекснифа[23], но я и о Пекснифе рассказывать не вправе – Пексниф принадлежит Диккенсу. Так что пусть себе дядя покоится с миром.

К началу 1920-х годов от сорняков проходу не стало; а потом однажды, к превеликому моему изумлению, мне предложили пост министра Ирландского Свободного государства в стране, в столице которой я сейчас и пишу эти мемуары. Я не ввязывался в политику и ничего такого не сделал, чтобы заслужить подобное предложение. Причина, как мне вскорости сообщили, оказалась столь же неожиданной, как и само предложение: меня порекомендовал на этот пост некий очень влиятельный член Совета Лиги Наций[24]. Кто был Президентом Совета, я понятия не имел, да и никого из членов Совета не знал поименно: я ведь жил в деревенской глуши, вдали от большого мира, и не водил знакомства с теми, кто надеялся упорядочить и уладить судьбы мира. Я сразу же согласился. И вот сижу здесь в ожидании конференции, которая однажды пройдет при участии министра внешних сношений; месье Альфонс то и дело меня уверяет, что конференция обязательно состоится – в свой срок и час. Нам предстоит обсудить ряд действий со стороны данного государства, дипломатических либо иных, на предмет оказания давления в вопросе продолжающегося раздела Ирландии. Никто, конечно, не торопится, – прошел уже не один год с тех пор, как правительство впервые пообещало созвать конференцию; ну да они вообще народ нерасторопный, а министры зачастую слишком заняты внутренними проблемами страны. Не вижу, что из этого может выйти, даже если конференция и впрямь состоится, это ведь удаленная от моря страна, флота у нее нет, и непонятно, как именно она сможет выразить свои пожелания в этом вопросе. Но уж таковы полученные мною инструкции.

Мой оклад и эта роскошная квартира, которой я пользуюсь задаром, позволяют мне тратить жалкие остатки моего дохода, ускользнувшие из рук моего дядюшки, на свое постоянное хобби или причуду, называйте как хотите, а именно – давать работу тем семьям в окрестностях Хай-Гаута, которые так давно рассчитывают на нашу семью, что, если мы перестанем их нанимать, не знаю, как еще они смогут себя прокормить. Так что в усадьбе по-прежнему хозяйствует Брофи: он почти не изменился, вот разве только его длинная каштановая борода совсем поседела, под стать бороде молодого Финна: тот, кстати, умер много лет назад. Умерли и Мерфи, и Райан, и доктор Рори. Думаю, пора и мне.

По дороге сюда я, помнится, сделал часовую остановку в Женеве. Поезд затормозил; я оглядел станцию и толпу иностранцев – все в них казалось чужим и непривычным: и лица, и сама манера держаться. Платформу словно бы захлестнула волна одиночества. Внезапно начальник станции снял шляпу, и я увидел человека в сюртуке, цилиндре и крахмальном воротничке, в сопровождении секретарей – никем иным его спутники просто и быть не могли. На платформе возникла некоторая суматоха. А важный чин направился прямиком ко мне. Это был тот самый человек, который первым научил меня правильно целиться в гуся, – человек в длинном черном пальто. Я его сразу узнал, даже спустя столько лет. Узнал по глазам. Не думаю, что когда-нибудь позабуду глаза тех четверых, что стояли передо мной на коленях и целились в меня из пистолетов в тот день, когда пришли убить моего отца. О смерти одного из них я вам уже рассказал; второй погиб на войне, третий совершил что-то такое, в чем впоследствии раскаялся и умер от угрызений совести; поговаривали, что на нем лежало проклятие. А последний стоял передо мною.

Тут-то я и понял, кто это.

– А хорошая у вас работенка, – сказал я, пожимая ему руку.

– Знамо дело, любой работенке порадуешься, когда двадцать лет в тюрьме оттрубил, – отозвался он.

– Двадцать лет! – воскликнул я.

– Двадцать лет без малого, – подтвердил он.

– За что же? – полюбопытствовал я.

– Да поспорил с одним парнем о политике, – объяснил он.

– Ужас какой, – посочувствовал я: мне казалось, от меня ожидают примерно такого отклика; кроме того, я был так счастлив увидеть ирландское лицо среди стольких иностранцев.

Я от всего сердца поблагодарил его за то, что он для меня сделал, и за то, что вспомнил обо мне спустя столько времени.

– А почему бы и нет? – сказал он.

– Боюсь, вам стоило большого труда устроить меня на этот пост, – сказал я.

– Да ни малейшего, – отмахнулся он. – Мы ж все нации за горло держим! Мы тут не шутки шутим, потачки никому не дадим, да хотя бы и самому древнеримскому царю! А уж для вас я бы всяко расстарался, любой пост добыл бы, какой скажете!

Я объяснил, что Римская империя давным-давно пала.

– А, ну что ж, так ведь есть и другие, ничуть не лучше, верно? – откликнулся он.

– Есть, – согласился я.

Мы славно поговорили по душам, и вот я приехал сюда.

Больше я его не видел. Он не так давно умер, и я все гадал, как там для него все обернулось. И чем больше гадал, тем больше убеждался, что, скорее всего, худо. А потом мне пришло в голову: а Небеса-то как судят? Передо мной лежала газета, раскрытая на той самой странице, где сообщалось о его смерти. Я заметил, что одна-две строчки промокли, пригляделся и понял, что промокли они от моих слез. А что, если и Небеса судят нас точно так же? – подумалось мне.

Примечания

1

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) – британский государственный деятель, стоял во главе Либеральной партии, премьер-министр Великобритании в 1868–1874, 1880–1885, 1886 и 1892–1894 гг. Чарльз Джордж Гордон (1833–1885) – британский генерал, отличился в Крымской войне и в войнах против Китая; возглавил оборону Хартума, погиб при взятии города восставшими суданцами.

2