Цин-Цин - Александр Науменко

Он не был одет в шелка и бархат двора. На нем была простая, но добротная дорожная одежда из темной кожи и серой ткани, какая бывает у путников, проделавших долгий путь. Но не его одежда приковала к себе всеобщее внимание.

Он двигался с врожденной эльфийской грацией, плавной и уверенной, но во взгляде его серых глаз, устремленных прямо на королеву, была чисто человеческая прямота и какая-то отчаянная решимость. И его лицо…

По площади пронесся вздох, состоявший из сотен выдохов. Старый лорд Элрохир, помнивший прибытие Эрика ко двору почти сорок лет назад, выронил свой резной посох. Несколько придворных дам прижали руки ко рту. Даже Календис, всегда готовая к бою, на мгновение застыла. Ее лицо исказилось смесью неверия и подступающей ярости.

Это было лицо Эрика. Не того Эрика, которого они проводили в последний путь. Усталого мужчины, с волосами тронутых сединой и измученного дворцовыми интригами. Это был Эрик из легенд, из старых портретов, хранящихся в личных покоях королевы. Эрик, каким он прибыл с Севера. Молодой, пышущий здоровьем, с упрямой складкой у губ и ветром в волосах. Сходство было не просто сильным, оно было сверхъестественным, пугающим, словно сама Память обрела плоть и вышла на залитую солнцем площадь.

Цин-Цин остановилась как вкопанная. Дыхание перехватило. Весь ее мир, выстроенный за пятнадцать лет на руинах прошлого, покрылся трещинами. Солнечный свет померк, звуки площади утонули в оглушительном шуме крови в ушах. Лицо королевы стало белым как полотно, на котором искусный художник только собирается набросать портрет. Она смотрела на него. Этот вид пробуждал горе, но и ту запретную, похороненную глубоко внутри надежду, которая была страшнее любой боли.

Пальцы королевы, державшей веер из перьев, сжались так, что побелели костяшки. Маска безупречного самообладания треснула, обнажив на долю секунды потрясение и растерянность. Толпа замерла. В воздухе повисла звенящая тишина. Даже фонтаны, казалось, умолкли. Все взгляды были прикованы к королеве и к живому призраку ее покойного мужа.

Календис мгновенно шагнула вперед, заслоняя мать. Ее голос прозвучал резко, как удар клинка о щит:

— Стража! Убрать его!

Молодой полуэльф сделал еще несколько шагов и плавно опустился на одно колено, склонив голову. Тишина на площади стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом.

— Ваше Величество!

Голос призрака прошлого был чистым и сильным, но в нем слышалась тщательно контролируемая дрожь.

— Простите мою дерзость, что посмел нарушить ваш путь. Мое имя Элдан. И я… я пришел издалека, чтобы предстать перед вами. Я сын Эрика… и Алиры, что некогда служила фрейлиной вашей покойной матери, королевы Лиандриэль.

Имя «Алира» повисло в воздухе. Цин-Цин помнила ее. Тихая, незаметная девушка, тенью следовавшая за её тёткой. Она исчезла со двора задолго до того, как Эрик стал ее мужем. Или… нет? Память, услужливо или коварно, подсовывала расплывчатые образы.

— Моя мать любила моего отца тайно, — продолжал Элдан, не поднимая головы. — Узнав о своей беременности, она убоялась гнева королевы, вашего высочества, и позора, который мог пасть на отца. Она бежала, сохранив свою тайну. Всю свою жизнь она прожила в уединении, в далеком Лориндоре, у подножия Серых Гор. Я вырос, зная, кто мой отец, но связанный клятвой молчания.

Он сделал паузу. Его голос дрогнул уже по-настоящему.

— Месяц назад моя мать погибла. Несчастный случай… она упала с лошади во время прогулки. Оставшись один, я счел, что более не связан клятвой. Я пришел не просить титулов или богатств. Я пришел лишь для того, чтобы вы знали правду. Чтобы имя моего отца не осталось без наследника по его крови.

Он поднял глаза, и в них стояли слезы. Затем он осторожно достал из-за пазухи два предмета.

— Это все, что у меня осталось от них. Платок, который отец вышил для матери. И ее дневник, где она описывала свою любовь и свою боль.

Он положил их на белый камень площади. Платок из тонкого льна, пожелтевший от времени, с искусно вышитым вензелем «Э» в углу. Стиль вышивки был до боли знаком Цин-Цин. Рядом, небольшой томик в потертой кожаной обложке.

На мгновение ледяная броня королевы дала трещину. Перед ее внутренним взором пронеслись образы: Эрик, смеющийся у камина; Эрик, обучающий маленькую Календис держать меч; Эрик, шепчущий ей слова любви в темноте их спальни. А если? Что, если эта немыслимая история, правда? Что, если где-то там, вдали, все эти годы рос его сын, о котором он и сам не знал?

Но это было лишь мгновение. Затем железная воля, закаленная тремя веками власти и пятнадцатью годами горя, взяла верх. Нежность, если она и была, утонула в ледяном океане подозрения. Это была атака. Искусная, жестокая, бьющая в самое сердце.

Она сделала шаг вперед. Взгляд пронзал коленопреклоненного юношу насквозь.

— Ваши слова поразительны и требуют самой тщательной проверки. Лаэрим!

Он возник словно из самой тени ближайшей колоннады, высокий, худощавый эльф в строгом черном одеянии без единого украшения. Глава Королевской Инквизиции и Тайной Стражи, Лаэрим, был не просто слугой королевы, он был ее скальпелем. Его лицо было неподвижным, а глаза цвета мокрого сланца не выражали ничего.

— Ваше Величество!

— Обеспечьте этому… юноше… безопасность.

Цин-Цин произнесла слово «юноша» с едва уловимым презрением.

— Разместите его в Северной башне Гостевого крыла. Верхний ярус. Окна запечатать. Под круглосуточной охраной. Никто не входит, никто не выходит без моего личного приказа. Пищу проверять трижды. Ни слова ни с кем, кроме меня. Все его вещи, включая те, что на нем, немедленно ко мне в покои.

— Будет исполнено, — кивнул Лаэрим.

Два его помощника, такие же безликие и преданные, материализовались рядом и, взяв Элдана под руки, подняли его. Он не сопротивлялся, лишь бросил на Цин-Цин последний взгляд, полный мольбы. Его увели под усиленным конвоем, который рассек ошеломленную толпу, как нож масло. Один из стражников Лаэрима осторожно, кончиками пальцев, поднял платок и дневник.

Цин-Цин на мгновение закрыла глаза. Когда она открыла их снова, на ее лице не было и тени пережитых эмоций. Она была Королевой.

— Прогулка окончена, — ровным голосом объявила она и, не глядя больше ни на кого, развернулась и направилась обратно ко дворцу.

Толпа молчала, провожая ее испуганными взглядами. Солнце все так же сияло