Цин-Цин - Александр Науменко

— Мама, это ложь, — прошипела она, когда они оказались достаточно далеко от чужих ушей. — Сколько уже было таких самозванцев. Наглая, омерзительная ложь! Позволь мне допросить его. Я вырву из него правду за час!

— Не здесь, Календис, — отрезала Цин-Цин, не сбавляя шага. — И не сейчас. Ярость — плохой советчик. Сейчас нам нужен холодный ум. И месть. Месть будет подана очень холодной.

Она шла вперед, прямая, как натянутая тетива, и никто не мог видеть, как под королевским платьем дрожат ее руки.

Глава 2: Расследование Памяти

Тяжелые гобелены, изображавшие победы давно минувших эпох, поглощали звуки в личных покоях королевы. Воздух здесь был густым и неподвижным, пахнущим сухими травами, воском и затаенной тревогой. Цин-Цин стояла у высокого стрельчатого окна, глядя на пустую Солнечную Площадь, теперь залитую холодным светом восходящих лун. Ее отражение в стекле было бледным и строгим — королева, а не женщина. Но за ее спиной сидели те, кто видел трещины в этом безупречном фасаде. Ее дети.

Она повернулась, и тишина в комнате стала напряженной.

— Он в Башне Гостей, — произнесла она ровным голосом. — Называет себя Элданом. Утверждает, что он сын Эрика и Алиры, фрейлины моей матери.

Календис, до этого сидевшая неподвижно, как сжатая пружина, взорвалась. Она вскочила на ноги, и мифриловые пластины на ее предплечьях тихо звякнули.

— Ложь! — выплюнула она. — Грязная, омерзительная ложь! Отец бы никогда… Мама, это ловушка! Очередная попытка консервативных ублюдков бросить тень на его имя, на твое правление! Ты же знаешь, как они ненавидят все, что он сделал! Как они шептались за его спиной, называя его «северным варваром», который «опошлил» древнюю кровь! Этого щенка нужно не в Башне Гостей держать, а в самой глубокой темнице! Допросить с пристрастием, вырвать из него имя заказчика вместе с языком! Дом Тиранис? Или, может, вечно обиженные Валари? Они никогда не простили отцу его возвышение.

— Сядь, Календис.

Голос Цин-Цин не повысился, но в нем прозвучал такой холод, что ярость ее дочери наткнулась на него, как на стену из льда. Календис сжала кулаки, но подчинилась. Щеки девушки пылали.

— Сходство… — задумчиво произнесла Иларин, средняя дочь.

Пальцы с безупречным маникюром медленно вертели серебряный кубок. В отличие от сестры, она всегда предпочитала шелк броне, а слово — клинку.

— Оно неестественное. Пугающее. Но сама история… возможна ли она в теории? Её тётка, герцогиня Дайлира, держала своих фрейлин в ежовых рукавицах, но отец появился при дворе, когда Алира еще служила. Она была жива. Мы должны проверить факты, прежде чем рубить головы. Ярость — плохой советчик, сестра. Представь, если мы казним его, а потом выяснится, что в его истории есть хоть крупица правды? Или если его покровители хотят, чтобы мы его казнили? Это будет выглядеть так, будто мы боимся. Будто мы прячем что-то. Такой скандал нанесет короне больше вреда, чем сотня самозванцев.

— Что ты предлагаешь? Чаи с ним гонять? — прорычала Календис. — Расспрашивать о его тяжелом детстве?

— Я предлагаю не действовать как варвар, которого из тебя пытался сделать отец, — парировала Иларин, и ее голос стал таким же острым, как и у сестры, хоть и оставался тихим. — Он учил тебя владеть мечом, но он также ценил ум. Или ты забыла?

Таэлион, младший сын, до этого молча сидевший в тени массивного книжного шкафа, издал тихий вздох. Он поднял глаза от своих ладоней, которые рассматривал с видом ученого, изучающего редкий манускрипт.

— Они оба правы. И оба не правы. Календис права в том, что это, скорее всего, заговор. Слишком уж все гладко. Иларин права в том, что наша реакция должна быть выверенной. Но вы упускаете главное. Факты таковы: платок и дневник могут быть искусно сделанной подделкой. Лориндор — удобное место. Далеко, у самой границы, где власть столицы всегда была скорее номинальной. Падение с лошади… классика. Слишком удобно, чтобы быть правдой. Но главный вопрос, мотив. Cui prodest? Кому выгодно всколыхнуть эту боль именно сейчас, спустя пятнадцать лет? Не раньше и не позже. Вспомните скандал с поддельным завещанием герцога Аркенского семь лет назад. Тогда тоже все выглядело идеально. Но почерк… почерк был слишком хорош. Отец говорил, что у настоящего герцога после ранения на юге всегда дрожала рука, и он ставил кляксу на каждой третьей странице. Мелочь, которую фальсификаторы упустили.

Он посмотрел на мать.

— Мы должны искать нестыковки. Мелочи. Воспоминания. То, чего не могло быть в хрониках. Отец любил яблоки сорта «Зимнее солнце», но терпеть не мог яблочный сидр. Он боялся пауков до дрожи в коленках после того случая в старой библиотеке. Он храпел как медведь, но только когда спал на левом боку. Вот что мы должны выяснить. А не то, правдоподобно ли выглядит его лицо.

Дети замолчали, глядя на мать. Она обвела их долгим взглядом. Ее воительница, ее дипломат, ее аналитик. Ее сила. Ее боль. Каждый из них был отражением ее самой и Эрика. В Календис жила его ярость и прямота. В Иларин — его неожиданная проницательность, скрытая за обаянием. В Таэлионе — его внимание к деталям.

— Я знала Эрика, — сказала она наконец, и в ее голосе впервые прозвучала глубокая, личная нота, заставившая всех троих вздрогнуть. — Я знала его лучше, чем саму себя. Он был честен, как сталь. Прямолинеен до глупости, как считали многие при дворе. Он был моим утешением в этом змеином гнезде. Если бы у него был сын…

Она запнулась, голос дрогнул на мгновение, но тут же снова окреп.

— Я бы знала. Он бы сказал мне. В одну из тех ночей, когда мы сидели здесь, у камина, и он рассказывал мне о своем доме, о снеге, который пахнет холодом, и о том, как смешно выглядит придворный маг в парадном облачении. Он делился со мной всем. Но наши враги могут использовать эту ложь. И они уже ее используют. Слухи расползутся по столице быстрее чумы…

Она снова повернулась к окну. Лунный свет выбелил ее лицо, превратив в мраморную маску.

— Лаэрим уже действует. А вы… будьте