Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

бросил все игры и побежал в мою сторону. Приближаясь, он все рос и рос, уже выше пояса мне оказался. Силы и радости было в нем столько, что сбил меня с ног и принялся облизывать. Рога его подросли, да и оба нижних клыка, как у кабана, повылезали изо рта. Точь-в-точь адово отродье из сказок.

Клюв приземлился мне на голову и клюнул.

— Живой я, — усмехнулся я. — Живой.

И вдруг накатило что-то такое, ранее не знакомое. Задрожали губы мои.

— Живой…

И сползла со щеки моей, шрамами перечерченной, слеза.

— Живой.

И не понял я, отчего плачу. Рад ли я, что дышу, или печалюсь, что отвела меня судьба вновь от объятий любимой?

Вечером собрал я всех у костра — и давай требовать сказа о том, как это я все еще жив. Сказа не получилось: либо никто из отряда моего говорить не мог, либо говора их я не понимал, либо никто не хотел открывать правду. Но Чудень хотя бы старался усерднее всех, а потому большая часть куропатки в награду досталась ему.

Съестного ничего не осталось, а значится, прежде кто-то меня им снабжал.

— Марфа? — спросил я.

Мурка кивнул.

— И оберег мой, стало быть, у нее?

Чудень залаял.

— И только она объяснит мне, что произошло…

— У-у.

— Решено. С утреца посещу Хвойное.

Спал плохо. Часто просыпался. Рана на груди чесалась, а когда стало нестерпимо, сорвал с себя рубаху и при лунном свете увидел: пропали руны, что с рождения нес. И не понимал, как чувствовать себя должен, — с одной стороны, возможно, проклятье снято, с другой — теперь каждый муж меня заколоть может? А будет ли меня опять простой люд в приключения зазывать, где ни окажусь?

Не знаю, но повод появился и к Шуше заодно зайти. Может, чего подскажет.

С утреца не получилось — чувствовал я себя неважно. После сотни шагов понял, что если развернусь, то едва-едва хватит сил добраться до ворот. Тело не слушалось. Одышка и кашель заставляли задыхаться, голову иногда кружило так, что я необъяснимым образом оказался в другом углу домика, и не на заду, а на голове. И сердце иногда лупило так, будто просилось наружу. Будто не мое оно вовсе. А за всем этим постоянно наблюдали три вороны, но больше не смеялись они. Только следили.

— Буря.

Голос этот вывел меня из сна. Был он так нежен, будто мать меня окликала. Ее я не мог помнить, потому что умерла после рождения моего, но ощутил эту схожесть.

Когда открыл глаза, на пороге увидел Марфу. Она улыбалась мне, но в глазах ее я прочитал и что-то другое. Пропали хитрая улыбка и дерзкий взгляд, и показалась она мне красивой, как никогда прежде.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я сейчас выйду, — сказал я.

Она скрылась за стеной, а я испуганно взглянул в угол. Какой молодец, что избавился от отхожего ведра! Вот было бы зрелище… Хотя все эти дни она бывала тут. Видела всего меня. И знает тоже все.

— Тебе снился сон. О сыне, как я поняла.

— Это был турнир, что прошел много лет назад в Солнцеграде.

— Расскажешь?

Я сел напротив нее, у костра, где тлели последние угольки. Подбросил еще веток.

— Если ты считаешь меня самым храбрым и упрямым, то ты еще не видела моего сына. Смолоду он управлялся с мечом лучше всех ровесников и многих постарше. А едва ему исполнилось десять, начал проситься со мной в военные походы. В очередной из таких я его не взял, хотя он уже был окрепшим юношей… Мы заключили уговор. Если он победит на турнире, я возьму его в следующий раз.

— Он победил?

— Да. И так легко, как не побеждал никогда я. Захлестнули его обида и гордость настолько, что следующим он вызвал на бой своего… — я чуть было не проговорился и вдруг понял: готов ей открыться, кто я. Или кем был, ведь теперь я чувствовал себя другим. Чувствовал себя Бурей больше, чем Владиславом. — Отца. Одного из приближенных к царю воинов. И потребовал за победу самое ценное мое оружие — секиру, с которой не расставался я никогда. И хоть супруга отговаривала меня, я принял вызов. Народу хотелось зрелища, я же решил преподать сыну урок. Что не только в победах определяется нутро человека. Он должен был проиграть, как проигрывал я много раз. Должен был почувствовать, каково это — падать перед всеми и учиться ходить заново. И мы сразились. Он удивил многих, потому что был хорош. Немудрено: он учился, наблюдая за мной, и полагал, что знает меня в бою. Но он ошибся, посчитав, что у отца нет времени наблюдать и за его работой с мечом. Я знал его лучше, чем он меня.

— Ты победил?

— Я дал ему показать себя, а затем показал и себя. Но он не был готов признать поражения. Он нападал вновь и вновь, так, словно готов убить родного отца. Мне оставалось или навредить его телу, или навредить его нутру. Я выбрал второе и ошибся. Момент его величия я превратил в насмешку, из раза в раз показывая, что в бою против Бури юнец ничего не стоит. Когда распорядитель боев попытался остановить нас, мой сын сказал, что готов умереть. Я же попытался его успокоить, объяснить, почему он все падает, а я стою. Но я сделал только хуже, позабыв, что он мой сын. Я сказал, что дерется он не хуже меня, но, видимо, нет в нем богатырской крови, и простому человеку не по силам победить того, кого возвысил сам Создатель.

— Глупо, — произнесла Марфа. — Очень глупо.

— Да. Я глупец, забыл о многом в тот день. И о нашем родстве, и о том, что он всего лишь мальчишка, мечтающий о величии. Мальчишка, которому прославленный воин предлагает смириться с тем, что есть вещи, от него не зависящие, сколько бы он ни старался. С того дня мой сын со мной и со всем миром стал другим. Больше никогда я не видел доброй улыбки на его лице. Только злую ухмылку в бою, серьезный взгляд на совете и боль, когда вспоминал мать свою.

— Он ненавидит тебя?

— Нет. Совсем нет. Сын все понял уже через день. Он много раз после этого благодарил меня за тот урок. Клялся, что нет в нем обиды, и думаю, что это правда. Он хороший сын, прекрасный воин, но боюсь, отцом хорошим не будет. Ведь в тот день его сердце