Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Я закончил историю. Мы немного помолчали.

— Ты теперь носишь перчатки? — спросил я.

Она сразу спрятала руки под себя.

— Слышала, в ваших больших городах их особы высшего сословия носят. Решила не отставать.

— Особы наши носят белые и на вечерах всяких.

— А ведьмы — черные и в народные дикие праздники.

Мы оба слабо посмеялись над шуткой, и все же пришло время поговорить о нашем походе.

— Сколько я пролежал тут?

— Месяц.

— Я ничего не помню. Только то, что нашли мы курган и вступили в бой.

— Немудрено. Ты еле жив остался.

— Об этом и думаю. Как жив остался и как дома оказался? Не ты ль меня на своих плечах через горы и поля несла?

— Не я. Всехними стараниями. — Она оглядела каждого из отряда. Почесала лоб Чуденя, погладила перья Клюва. — Маришку свою благодари и Чуденя. Силы в нем, что в трех быках. Так и донесли тебя до Зеркального, там выходили, а потом по речке, той самой, в которой навь тебя топить собралась, да в аккурат течением обводя Ромашку вниз, на лодке сплавились. Затем повозку в деревушке на остаток монет прикупили и на ней тебя до дому довезли.

Я усмехнулся.

— Чего? Не веришь?

— Верю.

— Чего тогда смеешься?

— Мы с такими приключениями до кургана добрались, можно хоть поэму сложить, а обратно как-то легко и скукотно вернулись.

— Поверь, легко не было. И скучать не приходилось. Было с кем хлеб преломить и на кого оружие поднять. Были у нас и без тебя приключения. — Марфа показала свою походную палку, и вспомнил я, как хорошо она в битве против мертвяков ею управлялась.

— Ты храбро сражалась, — сказал я, она же на хвальбу мою прищурила хитро глаза, будто пыталась понять, говорю ли я правду.

— Это все, чего ты помнишь?

— Да.

— А как одолели Проклятого царя?

— Я дрался и победил его. Наверное. Кто ж, если не я? Не Мурка ведь? — Я подался вперед.

— Ты, — кивнула она, но взгляд перевела на костер. Затем с грустью продолжила: — Ты дрался храбро и спас меня и всех. Хотя сам… и был ранен.

Я почесал свой большой шрам на груди.

— Я хоть и не лекарь, но ран боевых видел много. Это, — я показал ей шрам, вокруг которого пульсировали зеленым свечением нити жизни, — выглядит так, будто я не должен был выжить.

Я посмотрел в ее глаза. Она что-то скрывала. Они все что-то скрывали.

— Чего ты хочешь узнать?

— Хочу узнать, как выжил, — пожал я плечами. — Хочу узнать, что это у меня на груди случилось. Хочу понять, как нога моя излечилась, и хочу, чтобы ты вернула мне мой оберег.

Я протянул руку.

Она достала из кармашка сверток. Я решил, что это хорошая возможность рассказать и про оберег, и про то, что дарован он Елизаветой мужу своему — царю Солнцеграда Владиславу Непобедимому, на поле брани за отвагу и умения свои Бурей прозванному.

Я ждал, пока она мне его отдаст, но Марфа не отдала. Потянула обратно к себе. Не понравилась мне шутка с последней вещью, от Лизоньки доставшейся.

— Вначале расскажи мне о ней, о своей любимой, а потом отдам.

— Зачем тебе это? — Я нахмурился.

— Хочу знать, чем тебе она так полюбилась, — слова Марфы звенели обидой.

Неужели потому, что хоть немного, но полюбился ей Буря? А тот дурак на веки вечные сердце свое другой отдал. Об этом я и говорил Перепейке. Та, что захочет быть со мной, должна будет смириться с этим горем. И оттого сложнее мне было давать от ворот поворот Марфе, ведь чувствовал я, что видеть и слышать ее мне хочется больше всего. И все же на кой сдался этой девице, умной, красивой и молодой, старик, битвами израненный? Глупое женское сердце. Пусть ищет себе красавца.

— Не скажу. Хватит тебе историй моих. Ничего не осталось, кроме памяти о ней. С собою схороню под землей. Отдавай оберег.

Попытался я не ранить ее, но задеть. Чтобы после этой встречи прокляла меня и забыла. Хотел ярость вызвать, а она возьми да слезу пророни.

— Ты можешь о себе ничего не рассказывать, — вымолвила она. — Но расскажи о той, которую любил. О Елизавете Ясной расскажи. Какой жизнью она жила? Была ли счастлива с тобою? Какими были ее последние слова?

— Ясной? — спросил я. — Откуда ты…

И тут же вспомнил я, что и ранее она называла это имя, когда спросил ее, сном нави окутываемую, что знает она обо мне, чего не знает навь. И ответила она, что про Елизавету знает и про отравленное яблоко. А стало быть, все это время знала, что я…

— Да, царь Владислав. Ясной она была задолго до тебя.

— Да что ты о ней знаешь?! — рявкнул я, вставая. Встала и она.

— Все знаю, но не знаю, что нашла в она в царе кровавом! — ответила Марфа. — Скажи, зачем она подарила тебе это? — Держа на шнурке, она показала мне оберег.

— Оберег защищает от колдовства! Отдай! — Я попытался его схватить, но она спряталась за костром. — Отдавай, говорю!

— Зачем же царю защита от колдовства?

— Ведьмы! Ведьмы поклялись избавить землю от рода царского!

— А с чего вдруг они эту клятву дали? — допытывалась Марфа.

Я не ответил, но ответила она:

— Потому что вы избавляли землю от них и колдовства!

— Колдовство — источник всех бед рода людского!

— Поэтому спишь в мученьях? — спросила она. — Поэтому видишь лица тысяч убитых твоей рукой и приказом? А пытался ли ты сосчитать, сколько сам принес бед, собирая земли в царствие свое? А знаешь ли, что за стенами тебя только Кровавым и кличут?

Марфа бросила оберег мой в костер.

— Нет! — вскрикнул я и пнул котелок с водой. Тот потушил костер, поднялся дым, и я быстро нашел оберег. — Да что с тобой, женщина? Чего надо тебе от меня?

Я протер и поцеловал оберег.

— Не надевай, — сказала она.

— Это все, что осталось у меня от любимой!

— Чем бы оно ни было — больше не надевай. Больше нельзя.

— Как это? — спросил я и сразу надел — ей назло.

Она посмотрела на шрам, за которым билось мое сердце.

— Ты ошибаешься, царь. Ты должен его снять.

— Никогда не сниму!

Я встал в полный рост и почувствовал, как заболело в груди, как стало вдруг жарко. Ноги мои подкосились, и в глазах почернело. Закружилась голова, заныло тело, и я упал на колени, затем на четвереньки, не в силах ничего сказать.

Марфа подошла, сняла с меня оберег и положила рядом. Только тогда мое сердце забилось вновь.

— Колдовство… —