Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Но народу хоть бы что. Душа наша — она ж простая. Хотим верить мы, понимаешь, мужик? В добро и в то, что есть еще на земле добрыни такие. Простой люд от зла оберегающие, — закончил он мысль свою, а потом посмотрел на меня новым взглядом и спросил: — А ты-то кем будешь? Стар, но крепок, вижу.

— Бурей, — ответил ему, а он посмотрел серьезно и давай смеяться на весь лес.

— Ох, веселый ты! Тот песенник концерты свои дает, а ты ходи и шутки рассказывай, не как шут, без кривляний всяких, а с суровым видом своим. Если народу этот неправильный «белый стих» понравился, то, глядишь, и «суровая шутка» тоже. Ну ладно, Лжебуря. Идти мне надо. Хочешь купить чего?

Он приподнял полотно и показал самый разный хлам. Тарелки, самовары, ножи восточные, кинжалами называемые, одежку диковинную, дудку, бусины всякие…

— А это что? — указал я ему на блестящий кругляш.

— А это делание новое. Только-только на наши земли приходящее. Вот раньше ты куды смотрел, чтоб лицо свое увидеть? В лужицу! А это, считай, куда хочешь с собой лужицу для смотрения на себя в карманцах несешь. Отражельем называется!

— А чего в нем нового? Если можно в меди да серебре, на худой конец и лужу найду.

— Качество, друже. Качество! Смотри! Каждую морщинку твою видно. А у тебя их на лице много. Будто шрамы какие.

Я взял отражелье, присмотрелся. И действительно: каждый прыщ, каждую морщинку разглядел. Испортилось настроение — постарел на гляд.

— Беру.

— Очень хороший выбор. Баба твоя подарку обрадуется! Будет с утра до ночи в отражелье глядеть на саму себя.

— Да нет никакой бабы, — ответил я нерешительно, но сразу Марфу вспомнил. Она-то не баба никакая. А женщина, красотою необычной наделенная.

— Ну, смотри сам! Хочу за отражелье два серебряных.

— В дар возьму, — ответил я и взял.

— Это как? — удивился он.

— Будешь деткам своим рассказывать, что тому самому Буре подарок сделал.

— Не шути так, мужик! — нахмурился он. — Отдавай обратно, коль платить нечем! Иль ты разбойник…

— Говорю же. Буря я.

Я свистнул, и из кустов с зайцем в пасти вылез Чудень.

— Ох, Создатель! — Купец запрыгнул в обоз. Да и кобыле его зверь мой домашний не понравился. — Чудной зверь! Тот самый?!

— А это сова, люду подражающая, — сказал я, когда ко мне подлетел Клюв, но по глупости стукнулся в мое плечо, упал наземь и принялся, как человек, в разные стороны расхаживать с грозным видом. — Мертвяк тут где-то неподалеку ходит, но могу женщину-воительницу показать. Правда, злобная она… Глядишь, за то, что не признал меня, голову твою с плеч…

— Не надо! Верю на слово! Так ты и есть богатырь?! Первый или последний.

— Я Буря, но никакой я не богатырь. Мужик простой. Деревенщина, но коль придется, и за рукоять меча могу взяться.

Шли домой мы в хорошем настроении, прознав об успехах песенных Перепейки.

Мне вдруг подумалось, что хорошо было бы вернуться в Солнцеград, но чего тогда жители, схоронившие царюшку, скажут? Создатель из могилы вынул? Иль самозванцем назовут? Дадут ли царство вновь с колен поднять? Решил — посещу под видом крестьянина однажды. Хоть на статую свою гляну. Говорят, более величавого изваяния нигде не встретишь. Кому ж, если не Владиславу Непобедимому, ее посвящать?

На радостях взял отражелье, посмотрел еще раз на себя, и тут-то ясно стало мне: не так что-то с харею моей!

— Горите, чертовы пятки! Это теперь что такое?!

— У-у?

— Ну посмотрите! Откудова у меня взялись зеленые глаза?

Я взял Чуденя за рога и встал лицом к лицу.

— Ну, скажи, не чудится ли мне? Зеленые ж?

Он склонил голову.

— Ну ты хоть кивни иль полай.

Он меня лизнул.

— Тьфу. Зеленые они у меня!

Я от зрелища этого так содрогнулся, что шрам на груди зачесался, а когда тронул его, понял: все из-за сердца заколдованного. Да если б утром не порезался и не увидел кровь алую, подумал бы, что уже зеленая, как у кикимор — тварей болотных.

— Горе, горе мне, братцы. Зря вы меня спасли.

Чудень толкнул меня и заскулил.

— А может, я не хотел вот так? Может, пошел в Великий поход, потому что помереть уже хотел. Посмотрите на меня! Ничего не осталось. Царство отдал. Живу на болоте, один, заколдованный. Будто Водяной!

— У-у.

— Ну да. С вами. А больше никого. И не хочу я больше в жизни своей людей никаких видеть. И правда, пусть думают, что не было никакого Бури. Пусть поют песни обо мне да сказки рассказывают. Глядишь, там и драконы, и великаны появятся. Преданием сделаюсь. Эх… устал я от людей.

— У-у?

— Всех людей не хочу видеть. И Марфу тем более. Хотя… другая она. Как… ну… как… Вот знаешь, Клюв, бывает человек как человек, а потом как поменяется… и не сам поменяется. Он-то прежний, но для тебя как будто другим сделается. Ну ты понял.

Мы подошли к воротам, я подхватил деревья недавно срубленные и занес на участок.

— У-у? — Клюв склонил голову.

— Да не знаю я! Чего пристал. Другая она, и все тут!

Чудень залаял.

— Ни за что! Ни за какое богатство мира! Хватит с меня женщин этих.

Мы вошли в дом, где я кровать, стол да стул уже соорудил. Из печи временной достал котелок, налил себе отвара травяного. Сел и уставился в окно, покамест без стекла. Задумался, голову кулаком подперев.

— Тут ведь такое дело… С Марфой не по себе мне. Есть в ней что-то такое, скрытое от глаз. Будто заколдованное… В глазах ее зеленых. И видит она меня другим.

— У-у?

— Ну. Без всего этого. — Я опять посмотрел в свое отражение. — Как человека видит, не воина и не царя, и оттого не по себе мне, будто знает она обо мне что-то потаенное. Мне легче, чтоб на меня как на Бурю смотрели. Чтоб побаивались и думали три раза, перед тем как что-то сказать мне, а Марфу вы знаете. Ей дай только ухи свободные. Наплетет всякого, чего было и не было. И шутить будет по-своему, жгуче. И ничего не ответишь ведь! Попробуешь, а она тебя твоим же словом на лопатки уложит! Ну, женщина. Все равно что ведьма. И глаза ихние. Зеленые. Как у меня.

Я помолчал немного, затем повторил:

— Как у меня…

И вправду. Зеленые глаза у многих, кто с природою, как с матерью своей, живет…

— Но ведь нет их! — Я вскочил со стула. — Нет ведьм. Мы перебили их всех! Или нет? Да мы еще больше перебили, чтоб наверняка!

Возможно ли