Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Мне нужны были свои победы! — снова повысил он голос.

— Зачем тебе все это?!

— Как зачем?! Да потому что у меня не было ничего! Не было своей истории. Все на меня смотрели как на недостойного носить корону после Владислава Непобедимого, великого царя!

Он помолчал. Успокоился и глуше, горше добавил:

— Все смотрели так, словно я никто. Словно я получил объедки, а не трон Солнцеграда. Словно я недостоин.

— Сын… — Я сделал шаг к нему, но он меня перебил:

— А еще, отец, другому ведь ты с детства меня не учил. Только войне. Сотни раз говорил, что однажды я стану царем и величайшим полководцем. Разве нет?

— Признаю. Признаю вину и ошибку. Прости меня за это, сын, не видел я другого счастья для царства, всех хотел завоевать. Всех на колени поставить. И тебя только этой науке учил, а не как жить в мире. Прости, — закончил я, опустив голову.

Еремей долго молчал, и понимал я почему. Он вырос, видя, как писалась легенда об отце, и готовился писать свою, а теперь ее потерял. Наконец он снова заговорил:

— Прощаю, отец. Пошатнулись из-за меня границы, но я все исправлю. Наберусь опыта, буду слушать совет, как ты и хотел… сегодня же продолжу другое твое дело. — Он указал на Марфу. — Я буду превращать в пепел тех, кто лишил меня матери.

— Не будешь, — отрезал я, а затем во всем признался — и себе, и всем, и сыну, верившему в мою бесконечную любовь к Елизавете Ясной: — Мсти кому угодно, но не моей Марфе.

Она взглянула на меня, и теперь мой черед пришел отвернуться виновато.

— Твоей? — повторил сын, сжав секиру единственной рукой. — Твоей Марфе? Как же так? — Он посмотрел на нее и на меня. Улыбнулся страшной улыбкой. — Вот она где правда. Одурманила!

— Нет.

— В себя влюбила! — Еремей размахнулся секирой и ударил по клетке, пробив несколько прутьев. Марфа, закрывшись руками, вскрикнула.

— Нет!

— А как же мать?! — Он с трудом выдернул оружие и ударил с другой стороны. Прутья лопнули и там. — А как же любить до последнего вздоха?!

Он замахнулся вновь, но я встал между клеткой и лезвием.

— Остановись, Еремей. Я всегда любил и по сей день люблю твою мать. Засыпаю и просыпаюсь с мыслею о ней. Всегда так было и будет.

Он взглянул на Марфу и вздохнув, сказал:

— Я тебе верю, но этого ведьме простить не могу. Казнить ведьму!

Стражники не спешили выполнять его указ. Еремей повторил громче:

— Казнить ведьму, я сказал!

На этот раз стражники нехотя подступили, но только они оказались рядом, как я вырвал у одного из них меч и сбил с ног второго. Вмиг услышал, как на полусотне луков натянулась тетива и лязгнул металл обнаженных мечей.

— Нет! — сказал сын, подняв золотую перчатку. — Стойте! — Он вышел вперед.

— Буря, не надо, — услышал я голос Марфы из-за спины. — Отступись.

— Не бывать этому, — отрезал я.

— Отец! — снова окликнул меня Еремей. — Тебе, верно, кажется, что поступаешь ты по совести, но твое сердце отравлено. Услышь разум. Опусти оружие. И уходи. Это не людской суд, а божий. Колдовству суждено сгинуть с нашей земли.

— Она живой человек. Самый обычный человек, добра желающий всем вам!

— Мы оба знаем, что это не так. Твой указ гласит, что колдовские отродья живыми существами не являются. Души не имеют. Разве ты забыл?

— Не забыл. Но я был глуп. А коль ты глупость мою все считаешь истиной, то требую я у тебя судьбабой! Создатель решит, кто прав.

Сын замер.

Я вернул ему давний вызов: когда потребовал он в случае победы надо мной царскую секиру. А проиграв, не только лишился на годы права покидать военный шатер и вступать в бой с врагом, но и был мною-дураком высмеян, отшлепан за дерзость священным оружием, которое теперь держал в единственной руке.

— В случае победы царем будет издан указ, что промышляющие колдовством тоже люди, душою наделенные, и будут судиться они по мере вреда, ими наносимого. Так же, как все прочие подданные наши. А мы с Марфою просто уйдем.

— А в случае моей победы? — спросил Еремей и горько усмехнулся. — Что ты предложишь царю?

— Царство, — ответил я. — В своде законов указано, что царствие мое — покуда не умру или не отрекусь.

— И ты отрекся.

— Отречение это происходит пред советом, пред ликом Создателя, с рукою, держащей свод законов, а не на холме с коровьим навозом. И может, не уходил я навсегда, просто отдохнуть хотел… Кто ж теперь вспомнит точное словцо? — пожал я плечами. — И оружие мое, которое ты носишь как свое, оставлю тебе навсегда.

— Хитро, — сощурил он глаза. — Знаешь, отец, Создатель мне свидетель, ничего я более не желаю, чем вернуть тебе трон и секиру, — он указал на собравшийся люд, — и все царствие твое! И тебя самого вернуть с болот проклятых обратно в эти стены! И продолжить учиться у тебя! — Он опустил оружие. — Ведь ты всегда был и будешь для меня богатырем из сказок, таким тебя и запомню. — Так же ровно он закончил: — А не тем, кого вижу пред собой — предателем царства, предателем той, что жизнь свою за тебя отдала!

Он шагнул ко мне и, неожиданно размахнувшись, нанес секирою удар, но не по мне, а по клетке. Замок раскололся надвое, и дверца отворилась.

— Ты не Владислав Непобедимый!

Марфа вышла к нам.

— Никогда не думал, что такое произойдет! Что великого царя я — его собственный сын — не узнаю! В чем тут секрет? Что же с тобой случилось на проклятом болоте? Дела сердечные ли это или колдовство? Но ты не он. Еще там на болоте я увидел цвет твоих глаз. И убивать я буду, стало быть, не отца. Да будет судьбабой.

Глава 33. Кто ты такой?

Мой первый судьбабой произошел, когда мы осаждали крепость — в дальних землях, на холме, укрытом со всех сторон горами. Вельможа один, хозяин ее, решил объявить себя тамошним царьком. Мне еще двадцати не было, но наш воевода разрешил мне сражаться.

Победив, я сохранил жизнь врагу, а крепость вернул. Отец гордился мной и пиром в честь победы той вписал мое имя в историю. В ту ночь пели песни и слагали стихи о молодом царевиче. Отец же, поднимая кубок, ни