Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Нет, сын, на мне больше проклятия. Теперь всякий убить может. И ты можешь.

Он, ошеломленный, пригляделся. Даже без лунного света знающий заметил бы следы на коже. Не теперь. Ушли руны, когда от рук мертвячьих я пал.

Я опустился на колено, преклонил голову.

— Я сдаюсь. Нет сил, и желания тоже нет биться с сыном. И молю его, своего царя, проявить милосердие к нам.

— Не хочешь ты кровь сына проливать, — сказал он. — Это благородно. Я проявлю к тебе милосердие в память о матери, в отличие от тебя сохранившей любовь до последнего вздоха. Но в память о матери я не могу сохранить жизнь ей.

Сын пошел к Марфе, занося меч. Я рванулся за ним, но не мог ему помешать: не было у меня ни щита, ни оружия. И все же клинок Еремея не нашел цели — был отбит черным, не отражавшим солнца мечом, словно из ничего появившимся в моей руке.

— Колдовство… — Еремей попятился, испуганный. — Колдовство!

— Молю тебя, сын. Остановись.

— Это колдовство! Смотрите, что это у него на груди?! — закричал кто-то из толпы, указывая на меня пальцем.

Из-под разорванной рубахи, будто взамен рун, теперь проглядывал светящийся шрам. От сердца и во все стороны тянулись зеленые нити жизни.

— Кто ты такой?! — выдохнул Еремей.

— Я твой отец, — ответил я.

Он напал, но слабый удар его я легко отбил.

— Кто ты такой?!

— Я твой отец, — повторил я.

— Нет у меня больше отца! — вскрикнул он и ударил сверху, я же встретил удар своим, и клинок с дребезгом упал на камни площади.

— Ты не он, — проронил Еремей. Губы его задрожали, и он упал на колени.

Я разжал пальцы, и черный меч исчез.

— Верни моего отца, ведьма, — произнес Еремей, и из глаз его полились слезы. Я же обнял его, прижал к себе. — Где мой отец…

— Я тут, — ответил я. — Прости.

— Что же это творится на земле нашей… Ты не Владислав Непобедимый…

— Ты прав. Я больше не он, а может, никогда им и не был. Зато был Кровавым… Таким, видимо, и запомнюсь средь простолюда и тех, кто не хотел под крылом моим жить, да кровью своей поплатился за это. Не хочу, чтобы и мой сын запомнился тем же. И все же… прости снова. Я виноват. — Я поднял его на ноги. — В бесконечных боях и книгах о военном деле не дал я никому из вас любви и радости обычной жизни. И матери вашей тоже не дал себя. Не было у нее мужа, а у вас — отца. И прошу… не будь похожим на меня ни в чем. Прославься другим. Дружбою. Не битвой. А меня, коль Марфу простить не можешь, вместе с ней казни. Пока скакал сюда, понял я, что жизни мне без нее нет. Она не заслужила, а я всего ужасного заслужил. Много горя принес всем, — завершил я и посмотрел на Марфу. — Битвы на Ромашке могло не быть. Это я принял решение устроить побоище, не будучи еще царем. И братьев своих — старшего и младшего — я погубил там на горе. Тысячи полегли. Отец не смог этого горя вынести. Все лежали на поле брани, а я стоял. — Я поднял секиру с земли. — Этим оружием в тот день я лишил жизней полсотни простых вояк. Бурею прошелся по врагу страны моей и имя это заслужил я там.

Затем я обернулся ко всем жителям Солнцеграда.

— Двенадцать войн я затеивал, будучи вашим царем! И вы запомнили меня Владиславом Непобедимым, а те, кто за стеной, знают меня другим — Кровавым! И того не изменить мне, сколько бы дел хороших ни делал… Но, — я замолчал, оглядел народ, которым управлял, остановил взгляд на сыне и последнее сказал: — Месяц назад я вернулся на то поле, где бойня состоялась. Где не было места шага ступить — везде поверженные. Знаете, что там сегодня? Поле, полное ромашки. Как будто и не было ничего. На то надеюсь — как бы человек ни пытался другого человека жизни лишить, а земля всегда будет жизнь возвращать.

Глава 34. Буря

Три ночи и два дня просидели мы в темнице в ожидании царского решения. Были мы с Марфой порознь, и то хорошо. Обругала бы за глупость мою. Или храбрость. Тут уж как посудить. Но когда уводили нас в разные стороны, услышал я:

— Дурак ты, Буря.

Дураком три раза на дню и Лизонька меня называла, так что эта весть для меня не нова. Каким был, таким и остался.

Ранним утром пришли за мной стражники. Один из них — тот, которого я шутом сделать обещал. Опустил он глаза, открывая засов.

— Не боись. Не сделаю шутом, — улыбнулся я. — Уж больно храбрый ты. Таких ценить надо.

— За что? — спросил он, пристыженный.

— Там, где заканчивается умелость воина, начинается его храброе сердце. Знаешь, кто сказал?

— Вы?

— Нет. Певун какой-то, — улыбнулся я, положив руку на его наплечник.

— Спасибо, государь.

— Никакой я не государь тебе. Буря я. Крестьянин с окраины земель наших. Правда, покамест неудачливый. С мечом лучше, чем с мотыгой, управляюсь.

Провели меня сквозь всю столицу, и у площади пустой я взглянул в последний раз на памятник свой. Увидел Еремея, по ступеням спускающегося ко мне. Вспомнил раннее утро, когда погубили Лизу ведьмы. Всю ночь тогда просидел рядом с телом любимой и вышел в тронный зал, а там в конце, на балконе, ждали меня три сына моих. В слезах высохших и в ярости пылающей ждали они, чего скажу я.

И сказал я, сжав в руке надкушенное заколдованное яблоко, что впредь связанных с колдовством без суда жизни лишать будем. На месте. И тем же днем подписал указ, что нет душ у ведьм и прочих нечистей. Что не люди они и лишь кознями чертовыми в тела человеческие облачены.

— Ты правда забыл последние слова матери? — спросил Еремей, оказавшись рядом. — Я не верю. Ты не мог их забыть, ведь она умерла на твоих руках.

— Не мог. — Я отвернулся, чувствуя стыд. Ведь я изменил ее слова себе в угоду. — «Будь проклята вся война этого мира». Так она сказала и умерла.

Он кивнул. Мы оба помолчали, глядя на памятник мой.

— Нравится? — спросил Еремей.

— Пузо большое.

— В отместку за то, что ушел, —