Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Прошли через столицу, и у самых ворот, в которые меня — самозванца — не пускали, увидел я Марфу на белом коне.

— Отпускаешь нас?

— Я ведь проиграл. Кто я, чтобы поперек судьбабоя идти? Да и не отпущен. Царским указом изгнан в худшие края земли нашей. Туда, где ни одна душа покоя не найдет. Близ ядовитого болота, и чтоб компанию тебе составляли недобрые колдовские отродья. Звери чудные, мертвяки… что там еще в песне о Буре поется?

— Сова, — подсказал я. — Сова, советы по-человечьи дающая.

Мы подошли к воротам, переглянулись с Марфой, и оба смущенно глаза попрятали. Вышли все вместе.

— Веришь ли ты, что я твой отец? — спросил я.

— Верю, — ответил Еремей не сразу. — Хоть глаза твои и стали колдовскими, зелеными, и нрав сменился.

— Тогда услышь мой последний наказ, царь.

— Говори.

— Убери статую. Не надо мне славы этой. Что тут золотой, что из дерева в лесу — все равно истукан для поклонения получается. Народ пусть одному Создателю и молится. А золото народу раздай.

Он кивнул.

— Раздам от твоего имени.

— Не от моего. От Елизаветы Премудрой. Обо мне пусть народ что хочет думает, а о ней — хорошо. Ведь не было на земле этой лучше человека, чем она. И всех призванных верни по домам. Не должны дети воевать.

— Верну.

Я взял коня за поводья.

— Отец, — сказал Еремей, и я обернулся. — Хочу, чтобы ты знал: я не могу отпустить злые мысли о тебе. Не знаю, смогу ли когда-нибудь. И в темные мгновения хочется мне, чтобы ты умер тогда, а не она.

— Мне каждый миг хочется того, — кивнул я. — Больше всего на свете. Но мы оба вкусили то яблоко. И только Создателю ведомо, почему так все обернулось. Прощай, сын.

— Стой! — вновь остановил меня он и, держась за меч, пошел навстречу.

Неожиданно из кустов выпрыгнул ни бык, ни кабан, ни волк, а верхом на нем сидел мертвяк. Зверь споткнулся о чье-то корыто и кувыркнулся на дороге, разбивая Мурку на костяшки. Тот принялся собираться, а когда собрался, взглянул на Еремея, правда, все тело его смотрело в обратную сторону, и меч, незнамо откуда взятый, тоже. Глупая сова же в этот раз приземлилась как надо — на мое плечо.

Зазвучали голоса стражников, натянулись тетивы луков, но Еремей выставил руку.

— Действительно, чудной отряд, — проронил он, обведя нас взглядом, и остановился на кобыле, неспешно к нему подошедшей. — Маришка… — Он обнял ее крепко, поцеловал, а она его легонько толкнула. Он усмехнулся, вытер подступившую слезу, посмотрел на меня и сказал: — Я хотел тебе напомнить, что ты все еще должен мне десять серебряных. Сдержишь слово, Буря?

— Умру, но сдержу, — ответил я.

До первого привала шли мы молча, и там, у костра напротив меня, Марфа молчала. Вначале казалось, что обижена, потом решил, что с подозрением смотрит. Изучает. Небось гадает, соврал я иль правду сказал про то, что чувствую к ней.

А чего? Раз сказал, значит, сказал. Мужик слово назад не берет. Да и не соврал. Вроде.

Когда Марфа открыла рот, я ее опередил:

— Я тебе подарок принес.

— Свататься решил?

— Опять ты за свое.

— За что?

— Словами, что стрелами, сыплешь.

Я замолчал. Мурка осуждающе посмотрел на Марфу.

— Да чего я… — собиралась она возмутиться, но он ткнул в нее костяшкой пальца. — Я все хотела у тебя про руки кровавые спросить, а сейчас смотрю — нет крови.

Я посмотрел на них. Удивился. И вправду нет.

— Исчезла. Не знаю, куда делась. Проклятие было.

— Знаю я о таком, — сказала она. — Думается, рассеялось, когда признал ты грехи свои и сущность.

«Кровавую», — подумал я, но промолчал.

— Ну и чего, будешь свататься иль как?

— Смотря сколько тебе летов. Истинных.

— Негоже у девушки лета спрашивать. Не потому ли интересуешься, что ведьма я? Могу и жабой быть нутром, и змеею.

— Нет, — соврал я. — Когда впервые тебя увидел, я уже спрашивал. Вот и повторяю вопрос свой. Да и воин я, а не торгаш. Сладким разговорам с девицами никто меня не учил. Только как есть говорить. То, что на душе.

— Ну так скажи, что у тебя там на душе.

— Сказал уже, — нахмурился я. — Другое свойство воина — не повторяться. Один раз сказал, и всем понятно должно быть.

— А ты повтори. Там шумно было, ничего не расслышала. Да и в ушах плесень завелась. Так ведь у ведьм бывает?

— Вот вижу я, что колешь меня, а не буду в ответ так же. Если чего-то я и знаю о женщинах — так это что нападаете вы сами, когда вину чувствуете.

Теперь замолчала она.

— Хотела меня убить в Большом военном походе? — спросил я.

— Хотела, — пробурчала она себе под нос.

— И Проклятого царя и прочих разных заколдованных сама на меня натравила?

— Натравила.

— А за что — не скажешь?

— Не скажу.

— Тьфу, — покачал я головой. — Но вину свою признаёшь.

— Признаю. За то, что сестриц моих убил!

— Так, значит, сестрицы все-таки?

— Да. Признаёшь вину?

— Признаю. А про заколдованное яблоко?

Начала сестриц оправдывать: мол, ведьмы и добрые, и злые бывают. А я оправдывал царево войско, с колдовством боровшееся и тоже не целиком благородное. И опять рассорились мы, но потом поели и оба добрее стали. Подумал я, что есть связь почти колдовская между недобрым настроением и пустым животом.

— Вот. — Я поставил рядом с ней отражелье. — Подарок. Что есть.

— Так все-таки сватаешься?

— Смотря сколько тебе лет.

— Может, столько… — Она выставила отражелье вначале с правой стороны, так что я в отражении вместо нее девицу совсем юную увидел, затем с левой — и превратилась в покрытую бородавками, с черными зубами страшную бабу. — А может, и столько. Может, во внучки тебе гожусь, а может, в бабушки.

— Вот так вопрос, — признал я, затылок почесав.

— Тут вопрос один: любишь иль не любишь. И все. Вот и решай.

Собрали вещи — и снова в путь. Мы не сидели на лошадях, а просто вели их. И если Маришка мне всегда родной была, то новый-то скакун не мог сразу незнакомцев возлюбить. Но ведьму, добрую, он полюбил быстро. За время нашего Великого военного похода все живое в Марфу влюблялось, начиная с чудного отряда. Была у нее связь с природою незримая, как у ведьмы любой. А я, дурак, завидев это, мог бы догадаться.

Забрезжил закат. Показалась деревня, та, которую из-за открывшейся правды Марфе придется теперь покинуть, уйти в другие края. И понял я: нельзя больше тянуть.