Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

слова не сказал о моей храбрости и свирепости. Он говорил о моей мудрости, о том, как много я дал нам, предпочтя жизнь смерти. Это была красивая здравица. Я слушал ее и соглашался, но в глубине сердца понимал: дело не в мудрости, а в жалости. Это была легкая победа и совсем не то, чего я ожидал от первого в своей жизни судьбабоя.

Позже я раз за разом делал то же: и в легком, и в тяжелом сражении сохранял врагам жизнь. Но в одной битве, в битве на Ромашке, все изменилось.

Воин, что выступил против меня, во всеуслышание спросил, не тот ли я царский отпрыск, у которого никогда не хватает мужества на последний удар? Не Владислав ли я Мягкосердечный? Не Владислав ли, боящийся вида крови? Он потребовал, чтобы, если проиграет, я все же нашел где-нибудь мужества горстку и сделал то, что должно.

Я сделал. И победили мы в той битве, ни одного воина не потеряв. Поле, полное ромашки, уцелело, никем не топтанным остаться могло. Вот только не снес я обиды, как должно мудрому царевичу. Позабыл обо всех договоренностях. Набросился вдруг на войско, склонившее колено пред моим отцом. И закончилось все кровавою бойней.

В тот день родилась легенда о Буре, что обрушилась на Горную страну. Не слушает ведь истинная буря никого. Никому не подчиняется. Творит, что должно, что Создателем уготовано, и уходит до следующего разу. Таким был я. И стоял я там один, когда буря кончилась, а все вокруг меня лежали. И свои, и чужие. Тысячи воинов.

Вместо помощи своим я вопрошал, глядя на раненых чужих, остался ли хоть один, считающий, что нет во мне мужества. И не было у меня более судьбабоя, завершившегося пощадою. Тридцать семь побед. Тридцать семь смертей от моей руки.

На обрубок Еремеевой левой руки надели царский вытянутый щит. Правой же он крепко держал секиру, предназначенную для двух рук. Он был силен, храбр и умел. Последним поражением его на памяти моей был давний день турнира.

И вот мы вновь там же.

Я предпочел простой меч и щит, как у стражников, и встали мы друг против друга.

— Отец, ты помнишь день, когда погибла мать? — спросил он.

— Помню, — ответил я, и он нанес удар.

Первый, второй, третий — все сильные, злые, не укрытые боевой хитростью. Будто чтобы я проснулся, чтобы понял: намерения его серьезные. Что более это не игры на деревянных мечах. Что должен я одуматься, пока не поздно.

— И что это был за день?

— Это было празднование.

Он снова напал. Удар сверху, снизу, сверху, снизу, потом — тяжелым сапогом в мой щит. Я упал на колено. Он не стал добивать.

— Какое?

— Не помню. — Я тяжело поднялся. Недавняя погоня давала о себе знать. — Это была победа. Победа в какой-то битве.

— Нет. — Он помотал головой, затем направил на меня секиру и с упреком добавил: — Попробуй вспомнить, что праздновали мы.

И снова он напал — теперь бил наискось. Худой и быстрый воин увернулся бы от этих ударов, но я был не таким, поэтому пришлось отбиваться щитом. Последний удар отломил его часть и оставил на моем бедре красную борозду.

— Буря! — крикнула Марфа.

— Буря, — усмехнулся сын. — А знает ли ведьма, как ты прозвище это получил?

— Нет, — прохрипел я.

— Если останешься жива, если я погибну от рук собственного отца, вам будет что обсудить на болотах!

Он снова напал, и удары его были отточены, но не смертельны. Он ждал, пока я сдамся, ждал, пока опущу щит.

— Не вспомнил, что же мы тогда праздновали?

— Я не помню.

— А во что ты был одет? Был ли это воинский доспех?

— Не был, — вспомнил я. — Кафтан был златотканый, от отца доставшийся.

— Значит, не был пир этот с войною связан. Что же мы праздновали?

— Я не помню, сын…

Еремей снова напал, и с каждым ударом разносил он защиту мою в щепки. С последним лезвие секиры вошло в щит и застряло в нем. Дерись сын с двух рук, он бы снес мне с одного удара и щит, и наручи, и руку.

— Вспомни! — крикнул он и, вырывая секиру, забрал с собою щит, который сбил ногой. — Вспомни! Вспомни! Вспомни!

Теперь он наносил широкие удары в моем духе, сродни буре, что поразила бы легко с десяток врагов. Я уворачивался и отбивался мечом, но в конце концов споткнулся и упал. Сын опустил секиру и тяжело задышал.

— В этом-то и суть, отец. Не знал ты ничего в этой жизни, кроме войны. Это был мой восемнадцатый день рождения. День, когда принять меня должны были как защитника царства. День, когда каждый мальчик воином делается по праву природы. В тот день надкусила она яблоко ихнее. — Он указал на Марфу.

— Ты прав, — кивнул я, не в силах подняться. — Прости, что забыл. То был тяжелый день для всех.

— На следующее утро я спросил тебя про ее последние слова. Ты ответил, что забыл. — Он покачал головой. — Да, ты постарел. И памятью, и телом. Уравняем же шансы. — Он бросил секиру и получил вместо нее такой же простой меч. — Либо просто не хочешь ты битвы со мной. Лучше бы первое. Потому что вторым ты вновь меня унижаешь, как в тот день, на турнире. Вставай! Вставай и дерись!

Я встал на колено. Он снова нанес удар, и его сталь легла на мою, в разлом, что остался в моем лезвии от секиры.

— Покажи себя, отец!

Я что есть мочи оттолкнул его, и, попятившись, он ударился о прутья клетки.

— Мы оба знаем, отец, что ты не можешь проиграть, а я могу. Не погибнет от рук простого смертного мужа проклятый с рождения царь.

В тот миг понял я, на что он надеется. Хочет просто умереть от моих рук, от рук богатыря. Но не был он в страданиях своих повинен. Больше не видел я сына своего — видел израненного наихудшим отцом мальчика. Он был потерян во тьме, окружен врагами, и мир этот с самого детства создавал ему я, словно не было ничего, кроме войн и воинов, на этих войнах славу добывавших. Давно ушедший за двадцать лет, не желал он ни семьи, ни продолжения нашего рода. Он, как и тысячи других, стал жертвой моих желаний. Только Еремей был пока жив, а те уже погибли.

И Лизонька тоже погибла.

Я вызвал его на бой, надеясь вразумить, напомнить о