Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Не врешь?

— Не вру. Думается, давно люблю.

— А чего молчал?

— Потому что… — Я замер на полуслове, не зная, как продолжить. Как женщине такое сказать? А если согласится, на что себя обрекает? — Ты должна знать, что я всегда буду любить Елизавету. Буду скучать по ней. — Ком подступил к горлу, и замолчал я.

«Прошу тебя, погуляй со мной, хоть раз».

— Буря?

«Ну, скажи же, в чем секрет? Как то, что я решаю мечом, ты решаешь словом?»

«Все просто, царюшка. Говорить да лезвием бряцать всяк горазд. Ты страхом вскрываешь сердце. А я слушать умею. Другой путь, но та же суть».

— Буря…

— Не хватает мне ее очень… — произнес я дрожащими губами. — Не только как женушки.

Чудень, подойдя ко мне, потерся лбом.

— Как друга не хватает. Как человека, которому скажешь что-то, и он услышит. Поймет. А прижмешься к ее груди, дыхание услышишь — и уснешь спокойным сном. Без кошмаров этих. Без войн, без… без… — Опять замолчал. Все, что сказал, сказал уже сквозь плач. Мысленно взмолился Создателю, чтоб провалился там же и не видела меня Марфа таким слабодушником. Чтоб не думала, что превратился я в старика, в одиночестве измучившегося. — Не могу, — помотал я головой. — Иди ищи свое счастье. Не надо тебе этого всего.

— Чего?

— Того, что в груди моей поломано уже очень давно.

— Сорок будет в этом году, — ответила она и взяла меня за руку. — А теперь решай, стара иль млада для тебя.

Вошли мы в Хвойное рука об руку. Рассказали о случившемся в Солнцеграде. Марфа рассказала о колдовском нутре, за вранье прощенья попросила. И за то, что не может более старостой быть. Простолюд ее понял и простил.

По поводу мертвяков заверили, что нет их больше и не будет. Кроме Мурки, но он добрая душа. Думал я тогда, что эта угроза и была обещанной человечеству великой напастью. Не знал, что настоящее Злое зло нам еще предстоит встретить.

Когда-нибудь.

— Царь Владислав, богатырь великий! — обрадовался кто-то в толпе. Другие тоже начали бросаться словечками хвалебными.

— Не богатырь я никакой, — ответил я. — И давно не царь.

— Если ни то ни се, тогда кто? — спросил Серема, сузив глаза, и без страху ткнул меня палкою в грудь.

Собирался ответить так, как всем всегда отвечал, но, взглянув в глаза люда простого, меня окружавшего и ответа честного ждавшего, понял: не могу. Не знаю, как ответить, так чтобы и самому понятно было, что правду говорю. В жизни своей сменил много имен. Каждый народ поверженный давал мне прозвище новое — доброе или злое. Непобедимым звали и Кровавым. Мать — Вереском. Отец — Владиславом. А теперь вроде Бурею стал из песенки народной. И надеяться мог лишь на то, что со сменой имен и сам душою поменялся.

Казалось мне, что, царствуя, понял я все о мире. О землях своих и людях, на них живущих. Что смотрю в душу каждого и знаю, чего надобно ему для счастья, даже если он сам того не знает. Но, Солнцеград сменив на болото, открыл себе глаза на то, что ничегошеньки не знаю. Ни о землях, ни о людях, но более всего обидно стало, что ничего не знаю о себе. Ведь все, что слышал я, было от людей, меня любивших или боявшихся одного только взора моего. Теперче увидел я и обратную сторону царствования своего. Любивших меня много было, но и не любивших — тоже. Тех, кому я горя принес столько, что проклинать будут до последнего вздоха, и в проклятиях тех правды больше будет, чем в том, что слышал я на пирах в свою честь.

— Чего молчишь? Кем будешь теперь? — не унимался Серема.

— Мужиком простым, — ответил я, пожав плечами. — Не тем, что из песен. Бед от меня было больше, чем пользы. И не исправить мне сделанного. Знайте, если дров наколоть надо, приду с топором. Иль чего другого — тоже зовите. Ничего мне от вас не надо. Только простить прошу. Кто за что может, а за что не можете, буду ответ держать. И коль на вас враг нападет, знайте, что возьмусь за меч. Ведь Бурею меня не просто так зовут.

Глава 35. Будь проклято все колдовство этого мира!

Вернулись всем чудным отрядом домой. Поели, спать легли, а наутро встретил я Маришку слабой. Подумалось мне, что устала она больше обычного после приключений наших, но к вечеру она слегла и, как когда-то Марфой обещано было, умерла.

Схоронили наутро рядом с домом.

Поплакал. Все поплакали.

Говоря добрые слова над могилой, сказал я и о том, что так и не понял отцовской мудрости в подарке этом. Но для себя решил:

— Ты сердце мое всегда смягчала, любимая Маришка.

Если остальные с горем как-то справлялись, то тяжелее всего Чуденю пришлось, воспитавшей его тетушки лишившемуся. Долго тот от могилы не отходил. Ни на еду, ни на прогулку, но знавшие много о потере любимых я и Марфа понимали, что нужно ему время. Всем нам нужно было время.

В память о Маришке через десять дней устроили большую прогулку с утра до вечеру. Чудень тоже пошел, потому что объявили ему, что без него мы никуда. Хорошенько мысли развеяв, вернулись мы к дому.

— Знаешь, как поняла я, что рядом с нами вояка поселился? — спросила вдруг Марфа.

— Вороны, — ответил я и указал на птиц, прыгающих за нами по веткам. — Соглядатаи твои были всегда.

— Нетушки. Только вояка будет в начале себя ограждать, — она положила руку на возведенный мной частокол. — А лишь затем дом строить.

— Хм… — нахмурился я. — Почему так?

— Потому что живете так, будто со всех сторон нападения ждете.

Мы вошли в дом, в центре которого продолжала расти яблоня. Ветви ее опустились, пока не созревшими плодами ведомые, хотя казалось мне, что не растет на болотах ничего. Марфа же назвала это добрым знаком.

— А может, это потому, что я царь, а цари за высокими стенами живут!

— Не живут, а прячутся. От колдовства всякого.

Марфа аккуратно поддела за шнурочек лежавший на столе оберег.

— Тебе еще многое предстоит о нутре моем сложном узнать, Буря. — Она показала ожоги, оставленные оберегом, когда спасала меня.

Мне захотелось ответить, что все прежнее, все царево и ведьмино лучше оставить позади и жить обычной жизнью, но вспомнил я слова любимой:

«Я умею слушать».

— Что же? — спросил я.