Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Коль царь, значит, воин отменный? — спросил он.

— Лучше не бери на слово царя, — пригрозил ему я.

— Один, два, — взяли! Один, два, — взяли! — услышал я за спиной, а затем грохот доспехов. — Почти поддалась, братцы!

— А ты покажи, на что горазд! — Будущий шут снова ударил меня мечом.

— Обещал я женушке больше ничьей крови не проливать! — отбился я. — Но коль такое дело, покажу кое-что, чего, пока в скользкой грязи с мертвяками дрался, понял.

Ударил сверху, затем снизу. Еще раз. И еще. А дальше обманул: пнул его в переднюю ногу. Не удержался он на масле — и задом в пол. Я замахнулся мечом так, будто голову собираюсь отсечь, он руками закрылся и вскрикнул.

Когда дверь поддалась, я уже был на другой стене, но и там меня ждали. Пришлось по лестнице вниз бежать, но отовсюду слышался лязг металла. Закрывали пути братья по оружию.

— Сдавайте, лжецарь! — крикнули сверху.

— Да, сдавайся! — добавили снизу.

— То Лжебуря, то лжецарь… — буркнул себе под нос. — А к царю отведете, если сдамся?!

— Не-а. Сразу на плаху!

— Это еще успеем! — крикнул я и спрыгнул вниз, на крышу какой-то постройки, с нее скользнул, сам того не желая, на вторую, а оттудова — прям на какую-то хибару, чья крыша под задом моим проломилась, словно последний лед на озере весною. Не сразу пришел в себя, а когда пришел, смотрю — вокруг птица летает. И не одна. Вот уж чудо. Куры со страху в небо просятся.

Дверь курятника с криком отворилась. Схватил я петуха и бросил стражнику, отмахнулся он от птицы, но от яйца брошенного — не успел, и от кулака царского тоже.

Я выполз из курятника, выплюнув перья, и через узкие проходы побежал дальше. За спиной слышался крик воинов. Со всех сторон дорогу закрывали.

Пришлось в дом знатный забежать. Там боярышни благородные в платьях кружились, но когда меня увидели — завизжали. Через другое окно вылез.

— Слышу его! — опять крикнул кто-то.

— Лови демона!

— Да чтоб вас, мужики… — закряхтел я и вновь нырнул в переулок, а оттудова вдруг — в толпу людскую. Та двигалась не спеша к царскому дворцу.

— Площадь, — проронил я, оглядываясь. Затем замер взгляд мой на золотом изваянии в самом центре. Грозный воин с секирою наперевес глядел вдаль. Густая золотая борода его, словно облако, застыло под дуновением ветра, а суровый взгляд напомнил мне то, что видел я каждое утро в отражении в болотной жиже.

На широких ступенях дворца стоял трон — как и всегда, когда на площади проводили турнир или казнили кого-то достойного царского внимания. Ведьма была достойна, и посадили ее в клетку, как дикого зверя. На троне же сидел мой сын, окруженный стражниками. Не было на лице его ни самодовольства, ни злобы, другое видел я там — отражение себя прежнего, сурового и властного.

Того, на кого он так рвался походить.

— …посему, руководствуясь указом Владислава Непобедимого, каждый сподручный колдовского дела должен быть казнен! — объявил глашатай. — И ведьма эта, Марфою себя называющая, а также самопровозгласившая себя старостой деревни Хвойного, лишится сегодня головы! Но пред этим государь слово молвить хочет!

Он глубоко поклонился Еремею, и сын мой выступил к плахе. Вместо отнятой левой руки его к царским доспехам была приделана золотая перчатка. Он посмотрел на Марфу и заговорил:

— Как вы знаете, я недавно вернулся из военного похода. — Народ сразу поднял гомон, и сын продолжил громче: — Я проиграл — по множеству причин. Первою из них признаю я свою неопытность. Признаю и глупость свою пред всеми вами, ведь отец воспитал во мне и в моих братьях честность. Я раскаиваюсь. Вчера ночью я плакал и молился Создателю. Я просил дать мне знак, и он его дал. — Еремей указал Марфу. — Я должен был продолжить дело отца. Сегодня утром я собрал военный совет, решая, в какие земли выступит мое новое войско, но затем узнал о ней, о ведьме на наших землях. Вот он, путь отца. Борьба с колдовством в любом его виде! Этим мы и займемся! И пусть сегодняшняя казнь будет вестью для каждого заигрывающего с чертом и его приспешниками. Наша сталь коснется вас, как моя сегодня коснется этой колдуньи!

Народ заликовал.

— Этому не бывать, — произнес я.

— Что?! Кто это сказал?! — крикнул один из воинов царя.

— Вот он, демон, нашли его! — закричал кто-то за моей спиной.

Я направился к ступеням, расталкивая зевак, но воины все же обступили меня, схватили и повалили на колени. В горло уперся меч одного из них.

— Кто возразил царской воле? — спросил глашатай.

— Его отец. Простой крестьянин.

Вокруг меня зашепталась толпа.

— Колдовство!

— Он принял облик покойного царя!

— Демон!

— Отпустите моего отца, — сказал спокойно Еремей. — Царя Владислава Непобедимого.

Стражники переглянулись, помедлили, но расступились. Я встал и направился по ступеням наверх. С каждым моим шагом рос я и уменьшался весь еще недавно бывший моим народ Солнцеграда.

— Но как такое возможно?! Мы ж его схоронили! — завопил глашатай, а потом посмотрел на меня и раболепно повторил: — Мы ж схоронили тебя! — и освятил грудь. — Царюшка?

— Не умирал я никогда, но устал от царствования. Хотел я себе простой жизни. — Я посмотрел на Марфу и добавил: — И сейчас хочу. Не надобно мне от вас ничего. Я пришел за Марфою и прошу ее, царь Солнцеграда Еремей, отпустить со мной.

— Но как? — растерялся сын. — Ты говоришь о ведьме. Отец, ведьмы убили мою мать!

— Знаю, — ответил я. Марфа лишь опустила глаза. — То была война, и убить пытались не ее, а меня. И не Марфы это дело, а девяти сестер. Марфу я знаю как человека, создавшего уют в жизни деревни у заколдованного болота.

— Она навела на царских посланцев свои чары!

— Но до того момента она не колдовала. Ты можешь отправить дозорцев в Хвойное. Нет там зачарованного люда. И я, клянусь Создателем, никогда не видел этого. Но раз народ видел ее колдовство — отрицать не буду. Многие в том грешат.

Сын поочередно окинул взглядом меня, Марфу, совет из знатных семей и тысячу зевак, собравшихся на площади ради казни. Бросил еще одно обвинение:

— Ослушалась приказа царя!

— Какого приказа?! — не удержавшись, рявкнул на него я. — Какого?! Не дала тебе ребенка в армию для нового похода?!

— Не тебе осуждать решение царя! — ответил мне он так же громко, но по лицу его стало понятно, как испугался он своих же слов.

— Зря