Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Прости, — сказала она, вытирая слезы. — Другого способа не нашлось.

— Будь… проклято все кол…

— Прости. Я пыталась тебя спасти…

— Что ты наделала…

Она, вытирая слезы, попятилась к воротам.

— Не надевай оберег. Больше нельзя.

— Я мог уже быть в объятиях любимой, — с ужасом выдохнул я. — Вон… уходи… Придешь еще раз, и я…

— Прости.

Она ушла, а за ней и Мурка, махнув нам рукой на прощание. Я, еле вдыхая воздух, смотрел на оберег и пытался понять, кто и что сделал со мной. Чудень принялся лбом меня толкать, а Клюв, ухватившись за рубаху, когтями ему помогал.

— Уходите все! Уходите вон! Вы все — колдовские отродья!

Прогнал. И просидел до ночи у костра, думая о своем положении незавидном. О том, что мог умереть благой смертью и быть с Лизонькой. Ее убило зачарованное яблоко. Яблоко, предназначенное мне. И то последнее, что защищало меня, — оберег — теперь стал ядом смертельным для меня самого.

И нет больше разницы между мной, проклятыми мертвяками, навями и прочей нечистью. И бесом…

Значит, стал я тем, что больше всего не выношу. Тем, с чем боролся яростней всего на свете.

Ночью я несколько раз прикладывал оберег к сердцу, но убирал в последний момент. Мне хотелось умереть, ведь за меня решили, что я продолжу жить с колдовством в груди. Но ведь раз я жив, значит, на то была Его воля. Его волей Марфа нашла колдунов, или ведьм, или кого бы то ни было еще, и те негодяи сделали свое гнусное дело. Нет, не мне лишать себя жизни, и умру я тогда, когда Ему будет угодно, а до той поры буду делать то, что с самого начала задумал.

И больше никогда. Никуда. Помяни мое слово, матушка-Судьба. Больше не поддамся хитростям твоим.

Глава 29. Как думаешь, теперь он любит меня?

С неделю я горевал о приключившемся со мной. Знал ведь, знал с самого начала, что не должен поддаваться уговорам зеленоглазой старосты. И винить ее не было особого смысла. Кто она в руках Судьбы? Лишь инструмент. Откуда ей знать, что судьба вечно пытается подкинуть мне новое приключение. Всю жизнь так и играла в кости со мной Судьба. Бросала их и смотрела, что выпадет на мои плечи. Но со временем стал я замечать всякие странности, вокруг происходящие. Понял суть ее коварной игры. Отправлял вместо себя храбрецов-удальцов. Пущай в приключения ввязываются, а я — человек другого пошиба. Мне суждено весь род людской к свету вести.

И вспомнил я истинную суть свою.

Я царь! Но бывший.

Непобедимый воин! До недавнего времени.

Борец с нечистью! Пока сам ею не стал.

Какой есть Владислав… нет. Какой есть Буря, такой есть, и все тут.

Вернулся я к трудам, и больше никто меня не тревожил — ни неправильная сова, ни зверь чудной. Даже вороны, на смех поднимавшие, пропали.

Только Маришка была рядом. Днем с бревном поможет, а ночью горевать не даст.

Еще через неделю работа пошла как надо, силушка богатырская вернулась в тело мое. Нога больше совсем не болела, шрам на ней зеленым, колдовским стал. Только сердце шалило. Будто чужое. Если перетружусь, напоминало, что более не человек я.

Закончил пол и стены первого этажа и принялся крышу сооружать. Заметил, как смрад болотный отступать начал, а все потому, что дом из дерева, со своим благородным запахом, и в битве со зловонием он был молодцом. Давно я в деревянных домах не жил. Будучи царем, привык к мрамору и прочему камню.

И земля тверже стала под ногами. Почувствовала волю добрую над собой.

Разок-другой забредал деревенский люд. Я им помогал чем мог, а взамен полезностями обзаводился и едой. И разбойники являлись пару раз, мечи свои обнажали, но ничем хорошим для них это предприятие не заканчивалось. От обета не отказался, а потому никого жизни не лишил, но помял негодников так, что полезными люду простому сделаться захотели. Хорош я в воспитательных работах. Тут дело нетрудное — пересчитаешь молоточком пальцы, так человек сразу в хорошего оборачивается. Как колдовство, но лучше. Действенней.

Из Хвойного тоже вести доходили. Дела у них шли хуже прежнего. Староста, говорят, одиночество полюбила, нрав бойкий утратила и дела хозяйские организовывала плохо. Скоро придется к ним наведаться: на недели вперед огородиной закупиться и всяким нужным для стройки, и это меня тяготило. Может, поздно ночью прийти или рано утром, чтоб не столкнуться с нею? Надо было решать, да побыстрее.

Свое сажать пока получалось не очень хорошо. Ни дикий лук, ни кустики с ягодой корни пускать не хотели. Оно и понятно… Тут разве что вереск упрямый приживется. Ничего. Может, через годик огород свой все-таки появится, и тогда не придется в Хвойное ходить совсем, от красавицы прятаться. Да и как спрячешься с телом таким…

«Ох, богатырь, богатырь», — послышался в голове голос Марфин насмешливый. Так и захотелось ответить ей, что не богатырь я никакой.

Да… Частенько слышался мне голос ее. Бывало, и во сне увижу вместо Лизы. Слишком много времени мы вместе провели. Хотя нет, всего-то недельку, но та была полна приключений разных. Приключений, разговоров… Слов и мыслей Марфиных немало застряло в голове моей. Иногда грубых, иногда насмешливых, но были и такие, будто мы с ней…

— Никаких! — сказал я себе. Взял бревно на плечо и понес по тропинке.

Остановился. Развернулся, посмотрел в лес и сказал то, что давно сказать должен был:

— Знаю я, что вы тут. Выходите уже.

Захрустели ветки да листья, и выпрыгнул из-за сухого древа Чудень.

— Тоже мне, спрятался за тростинкой. Иди сюда.

Тот засеменил, опустив морду, будто виноват был во всех шалостях мира. Обнял я его и почесал бока, на которых все еще виднелись следы битвы нашей давней.

— Прости, Чудень, — сказал я. — Ты за меня в воду и пламя, в яму и гору, на мечи и стрелы, а я тебя прогнал.

На плечо мне сел Клюв.

— И ты тоже, глупая птица, прости. Хоть толку от тебя нет никакого.

Совенок клюнул меня в ухо.

— Простите оба. Ярость ослепила и обида за то, что сделалось со мной.

Вернулись втроем. Маришка приняла Клюва и Чуденя, будто детей, в долгом путешествии нагулявшихся. Продолжили строить дом вместе, а вечером в игру играли. Брошу маленькую веточку в одну сторону, палку — в другую. Клюв полетит за своей добычей, а Чудень — за своей. Кто