Ученики без имени - Анастасия Бэйланд

он этот визит не обсуждал, уверенный, что вести откуда-нибудь все равно донесут на хвостах случайные птицы. В течение февраля Гань Юэ и Цин Е еще несколько раз общались в мессенджере на какие-то отвлеченные темы.

Странно. Крайне странно. Хэй Янь сейчас ходит по лезвию ножа, держа в общежитии того, кому там находиться нельзя, хотя создает впечатление того, кому безразличны люди. Но Гань Юэ еще ни разу не встречал тех, кто подвергал бы себя риску ради человека, которого терпеть не может. К тому же Цин Е так легко отзывался о Хэй Яне…

В итоге Гань Юэ решил, что Хунь Лан прав. Они разберутся сами.

В двадцатых числах, после возвращения Фэй Чжао из больницы, Гань Юэ предложил объединить усилия по разоблачению Чэнчжэня, раз уж не только он пострадал от Исполнителя желаний. К тому же Фэй Чжао – ходячий генератор идей, и кома его ничуть не изменила. Хунь Лан согласился – и братья Лю были быстро введены в курс дела.

В середине февраля Чэнчжэнь наконец ответил. Хунь Лан и Фэй Чжао вдвоем придумали Исполнителю желаний для начала просьбу осуществить какое-нибудь маленькое покушение. Гань Юэ просто поставили перед фактом. Он пытался спорить, но переубедить их не смог. У этих двоих слишком много праведного гнева, и они слишком поверили, что Чэнчжэнем может оказаться ректор.

А Гань Юэ все еще не хочет думать, что это правда, но детали… так сходятся.

Когда наступает граница февраля и марта, Гань Юэ чувствует себя переполненным информацией. И в то же время в группе университета появляется запись про набор добровольцев-старшекурсников, которые помогали бы проводить летом ежегодный обход по выявлению заклинательских способностей у детей. Гань Юэ видит среди записавшихся Цзюй Си и Лай Чжи. И в сердце входит игла, которая давно уже висела напротив.

Его бывшие друзья. Дорогие – все еще дорогие – ему люди, с которыми он смеялся и плакал, делил комнату, еду и быт, радостные моменты и неудачи. Люди, которые всегда готовы были поддержать. Люди, которых он оттолкнул.

А ведь они почему-то все еще регулярно ищут с ним контакта и безрезультатно бьются в стеклянную стену, которую Гань Юэ построил с такой тщательностью. Особенно Цзюй Си. И это несмотря на то, как он их покинул и как вел себя прошедшие полгода. Его вылавливают, как рыбку, а он пытается ускользнуть, закрывает глаза, затыкает уши… Но быть слепым и глухим с каждым днем все сложнее.

И вот, спустя бесконечно долгое время, Гань Юэ наконец ощущает, что готов попробовать сделать шаг. Хунь Лану почему-то не нравится подобная идея, но, хмурясь, он соглашается, бросив фразу вроде «главное, чтобы тебе стало легче». Гань Юэ благодарен и надеется, что легче и правда станет.

Вечером двадцать восьмого февраля он приходит в триста пятую комнату с конфетами, которые они часто ели втроем. Застывает на пороге, когда дверь открывается, наблюдая крайне изумленные – нет, даже шокированные – лица. Сердце мерцает в груди, трепещет пойманной в банку бабочкой, и вся решимость стремительно тает, как почти весенний снег за окнами. Он не находит ничего лучше, как протянуть конфеты и, не контролируя язык, ляпнуть:

– Не хотите… поговорить?

Как ни удивительно, они говорят. В атмосфере дикой неловкости, устроившись кругом на подушках на полу и время от времени шурша фантиками от конфет. А потом бросая их прямо в коробку – этот жест первым повторяет Цзюй Си, и у Гань Юэ щемит сердце от того, насколько он знаком. Они всегда так делали.

На мгновение он ощущает себя в прошлом, почти дома. И сидят они как раньше, и конфеты такие же, и Цзюй Си все с тем же пучком, закрепленным карандашом, а Лай Чжи – с уложенным волосок к волоску хвостом и тонким корпусом электронной сигареты в руках. Только теперь оба непривычно серьезные и растерянные.

Это снова подкрепляет его решимость, и словам срываться с языка становится намного проще. Гань Юэ рассказывает обо всем, что случилось с того самого момента, как он получил сообщение от мамы, только опускает некоторые… детали. Например, что смерть родителей – его рук дело, а не тварей. И что именно из-за него Хунь Лан вынужден закрывать лоб, потому что он тоже приезжал в особняк.

Он просит у друзей прощения за то, что ранил их, и говорит спасибо за то, что они тогда за ним приехали. Приподнимает напульсники, чтобы показать незаживающие порезы. Прежде он открывал запястья только перед Хунь Ланом, и сердце колотится в горле, когда ткань не прячет надежно кожу и шрамы.

– Я так понимаю, это вы позвали Мянь-лаоши? – спрашивает Гань Юэ.

– Ну да, он с нами и приехал, – отвечает Цзюй Си. – Меридианы твои починить пытался, когда застал… в таком состоянии.

Гань Юэ на мгновение холодеет, но не подает виду. Он смутно помнит, что в мареве искажения, увидев лица своих друзей, посчитал их за монстров и именно поэтому поднял меч. И помнит невидимую силу, которая перед этим взялась из ниоткуда и пронзила его меридианы. Хо Чжэнь потом говорила, что они как будто повреждены и снаружи, от воздействия темной ци, и изнутри.

До нынешнего момента Гань Юэ думал, что Мянь Шэня там сначала не было, что он приехал позже. Выходит, это не так. Наверное, Гань Юэ был бы в курсе, если бы они с Хунь Ланом обсуждали прошлое иначе, кроме как короткими упоминаниями вскользь, но тот, по всей видимости, бережет его чувства. И теперь, после слов Цзюй Си, мелькает страшная догадка: что, если ректор и не пытался ничего «починить»?

– Знаешь, ты кажешься… совсем другим, – замечает вдруг Цзюй Си, опустив взгляд. – Я не понимал, как подступиться к тебе.

– Я и правда совсем другой, – кивает Гань Юэ. – И я боялся, что вы не сможете принять этот факт, потому что хотите видеть меня прежнего. Но уже поздно. Гань Юэ четырехлетней давности больше нет.

– Ты есть. Прежний или какой-то там «новый», – возражает Цзюй Си. И бросает очередной фантик – серебристо-красную бумажку, которую немилосердно долго сминал в пальцах почти в шарик. – Мы… ждали тебя.

– Почему ты не сказал нам, что жив? Не написал даже! – подает голос Лай Чжи, скрещивая руки на груди и разгрызая очередную конфету. – Это было довольно подло с твоей стороны. Мы переживали, вообще-то. Оплакивали тебя.

– Лай Чжи! – одергивает Цзюй Си.

– О нет, он… прав, – замечает Гань Юэ, примирительно вскинув ладони. – Хотя я скорее назвал бы это не подлостью, а трусостью. Я сбежал.