Вольный лекарь. Ученик. Том 5 - Сергей Витальевич Карелин

Я взглянул на неподвижного Андрея, и по спине пробежал холодок. Теперь уже точно все — его не спасти.

Я почувствовал, как сердце сжалось, в горле появился ком, и на глаза навернулись слезы. Ну, вот он — мой первый умерший пациент. И, по роковому стечению обстоятельств, он был моим другом.

Я подошел к распластавшемуся телу, опустился рядом с ним на колени и уже протянул руку, чтобы закрыть неподвижно застывшие глаза, но остановился.

Нет, я не дам ему умереть! Недолго думая, я принялся рисовать на Андрее руну «Альгиз», вкладывая в нее не магическую энергию, а свои жизненные силы. Это было опасно и могло привести к моей смерти. Руне все равно, откуда черпать энергию, она заберет ровно столько, сколько нужно, не пощадив руномага. Если в прошлой жизни я мог рискнуть и был уверен, что просто ослабну и на несколько дней слягу в постель, то теперь, в этом слабом юношеском теле, я мог просто умереть. Жизнь — за жизнь.

«Альгиз» золотистым светом сияла на груди Андрея, когда я из последних сил, почти ничего не видя из-за темной пелены перед глазами, протянул руку, чтобы активировать руну.

— Ну же, потерпи еще немного, — уговаривал я сам себя. — Осталась самая малость.

С трудом совладав с дрожащей рукой, я положил палец на прохладную кожу моего друга и провел знак активации. Теряя сознание, увидел ослепительную вспышку.

— Живи, Андрей, — выдохнул я и упал, гулко ударившись головой о деревянный пол.

* * *

Профессор Мелехин взял недельный отпуск и заперся в своей квартире. Изредка ему требовалось остаться наедине с самим собой, чтобы привести мысли и чувства в порядок.

Кроме преподавания, он часто подрабатывал семейным доктором в богатых домах. Люди, которые хорошо платят, зачастую многое требуют. Бывало, Петр Артурович даже ночевал у кровати ребенка, который подцепил какую-то простудную болезнь и хлюпал носом. Встревоженные матушка и нянечки не желали отпускать доктора, пока ребенку не полегчает, поэтому профессор — уважаемый человек с огромным опытом и стажем — вынужден был подносить дитятку теплый чай с лимоном и вытирать его сопли. Он ненавидел это, но исправно отрабатывал деньги, которые ему платили.

Но в этот раз он заперся не потому, что больше не мог видеть больных или глупых студентов, которые не способны выучить элементарных вещей, а только для того, чтобы понять, что же на самом деле с ним происходит. Он еще не встречался со знахарем-духоглядом, но уже всем сердцем ненавидел и презирал его. Его друг, Георгий Яров, был прав, когда сказал, что не следует ставить оценки раньше времени, но Петр Артурович просто не мог совладать с собой. Новость о том, что духогляд направляется в Москву с намерением поступить в академию, просто выбила его из колеи. Да какое он имеет право не то что поступать, а даже приближаться к алтарю медицинской науки⁈ Самоучка! Шарлатан!

Мелехин целыми днями только об этом и думал и не мог всецело погрузиться в свои дела, поэтому взял отпуск и велел кухарке приходить раз в два дня. И то — сделать все возможное, чтобы не шуметь и не встречаться с ним, а приготовить, убрать, помыть и снова незаметно уйти.

Петр Артурович надел домашний халат, мягкие тапочки, закрыл плотные шторы во всей своей квартире и зажег керосиновые лампы. Это был целый ритуал, который был призван отгородить его от остального мира и погрузить в свой собственный.

Налив себе горячий чай с ложкой меда, профессор опустился в мягкое кресло в своем кабинете и уставился на стену с портретами членов семьи. За всю свою долгую насыщенную жизнь он так и не обзавелся семьей, поэтому в моменты грусти и уныния мысленно обращался к тем, кого уже нет на свете.

— Что скажешь, матушка? Как мне поступить: допустить его до экзаменов или велеть не пускать его даже на порог? — спросил он, уставившись на портрет женщины в чепце и строгом платье, застегнутом до самого подбородка. — А может, сначала поговорить и выяснить, что он за человек? — на этот раз профессор обратился к портрету отца.

Мужчина был изображен с гордо вздернутым подбородком, властным взглядом и пышными бакенбардами. На нем был мундир с орденами, ведь он служил военным лекарем. Каким он был при жизни, Мелехин уже не помнил, поэтому всецело полагался на портрет. Отец умер в сорок лет, заразившись от своего пациента опасной болезнью.

— А если кто-то узнает, что я, будучи осведомленным о его деяниях, все равно допустил духогляда до экзаменов? Может, мне самому выйдет боком такое попустительство? Ведь тогда против меня ополчатся не только мои коллеги, но и высокопоставленные религиозные деятели, — рассуждал он, переводя взгляд с одного портрета на другой.

Здесь были также его деды и прочие родственники, которые лишь внимали его словам без возможности ответить.

Мелехин поднялся с кресла и подошел к столику, на котором стояли различные напитки. Выбрав настойку на травах, он налил стопку и залпом выпил. Терпкая согревающая жидкость попала в желудок, оставив приятный след в пищеводе.

— Терпеть не могу знахарей. От них один вред. Сколько людей они погубили — не сосчитать, — с недовольным видом проговорил он, глядя на дно стопки. — С чего бы ему поступать в академию? Не хочет больше обманывать людей и рассказывать им сказки, что какие-то знаки могут избавить их от болезней? Одно дело — духогляд. В это еще можно поверить, ведь еще каких-то сто-двести лет назад они были единственными диагностами, но после гонений магов приверженцами «Лика Истинного» их количество значительно поубавилось. Но лечить людей какими-то знаками… Нет, этого не может быть.

Он налил еще полную стопку настойки, но на этот раз выпил медленно, со смаком, ведь сам подбирал травы и заливал их чистейшей водкой.

Взглянув еще раз на портреты, он вышел из кабинета и зашаркал к небольшой кухоньке, где обычно орудовала только кухарка, а он появлялся лишь изредка. Перед уходом кухарка приготовила ужин и испекла пирожков с различными начинками.

Мелехин откинул белоснежное полотенце с блюда, взял пирожок и откусил — яйцо с луком. Задумчиво жуя, он пошел в спальню.

— Степан Устинов, — проговорил он, будто пробуя имя на вкус. — Кто ж ты такой? Откуда вылез? Почему решил, что тебе здесь будут рады?

Снова откусив пирожок, он подошел к окну