Разделенный - Брайан Кэтлинг

когда она была ребенком. Но в том прошлом не было силы: оно было стерто магнетическим притяжением к будущему. Даже сам Ворр казался соучастником. Зазубренная гора, берег и ивы оказали на священника сильное успокаивающее действие. Здесь была неожиданная красота, и это заставляло его сердце замирать. Возможно, он мог бы остаться здесь и принять компромисс как лучшее решение. Он не чувствовал ни угрозы, ни давления, как раньше. Вода казалась чистой и целебной, небо — ясным, деревья — красивыми и пышными в своей щедрой тени. В воду и рядом с ней падали фрукты, наполняя воздух ароматом своего сияния. И все же отсюда в глубь мифических джунглей вела тропинка. Это было бы вершиной его исследований, всего того, что он читал и слушал о мифах и баснях; Бог знает, какие настоящие чудеса он нашел бы в их неизведанных глубинах.

Той ночью, пока остальные спали, он наблюдал за пламенем костра на берегу. Наблюдал, как взлетают искры и поднимается тонкий дымок. В разгар его размышлений из тени появился Киппа, его огромная туша переминалась с ноги на ногу.

— Да? — сказал Лютхен.

— Он хочет поговорить с тобой, — пропищал фальцетом голос из нависшего над ним дурака.

Старик уже собирался сказать ему, чтобы заставил Вассидруса не шуметь и спрятал бы его в камышах, когда передумал. Любопытство и инстинкт пересилили, так что он встал и последовал за неуклюжей массой к ужасу, прислоненному к дереву.

Киппа вымыл его, смыв немного грязи с его уродливой головы и туловища.

— Ты хочешь что-то сказать? — спросил священник. Вассидрус начал двигаться вверх и вниз по шесту, который удерживал его вместе. Движения становились все более быстрыми и энергичными и напоминали не что иное, как какую-то извращенную мастурбационную практику. Киппа хихикал и повторял каждое его движение.

Лютхен уже собирался уходить, когда из Вассидруса вырвалось первое слово. Затем он понял, что эти движения были способом размять поврежденное легкое перед выступлением.

— Я-был-здес, — сказал Вассидрус.

Отец Тимоти никогда не задумывался о разумности этого изуродованного фрагмента человека. Было чудом, что тот вообще жил, не говоря уже о том, что обладал способностью хотя бы к проблеску мысли. Он видел в его гортанном шипении и влажных стонах не более чем непроизвольную гримасу, вызванную ослепляющей яростью, которая, очевидно, питала все, что от него осталось. Лютхен был здесь больше для того, чтобы заставить замолчать Киппу, чем для чего-либо еще, и никак не ожидал, что из-под развалин вырвутся по-настоящему связные слова.

— Ран… Здес ран.

Внезапно Лютхен услышал и понял сдавленные звуки. Он подошел ближе, чтобы заглянуть в поросячьи глазки, ища в них признаки разумного оживления. Конечно, этого не могло быть. Какую еще худшую пытку можно было придумать? Он помогал людям, которые мучительно умирали от менее серьезных травм. Небольшая оставшаяся часть амбиций Лютхена зашевелилась после встречи с племенной колдуньей, которая, по-видимому, была ответственна за то, что двое мужчин с невероятными уродствами остались живы. Он мог бы узнать какие-нибудь из ее приемов и привести их в цивилизованный мир. Должно быть, в ее методах хирургического лечения или в растительных лекарствах, которые она так старательно защищала, был какой-то необыкновенный секрет. Что бы ни поддерживало жизнь этого обрывка человека, это было ее заслугой. Он планировал снова вернуться к Морским Людям и заставить ее открыть свою мудрость.

Вассидрус влажно зашипел, и это быстро вернуло его к действительности.

— Ты бывал здесь раньше? — осторожно спросил он, как будто уже говорил это.

Столб и его обитатель ужасно затряслись.

— Дассс.

Усилия были разрушительными, и это заставило Лютхена, наконец, признать в нем человека — перед ним была привязана человеческая душа.

— Что я могу сделать, чтобы помочь? — спросил он.

— Иди в. — Он снова задвигался вверх-вниз, и Киппа присоединился к нему. — Вну.

— Внутрь? — перевел монах.

— Дасс… Вну я мог быт цел.

— Это поддержит тебя?

Другой уровень ярости натянул следующие звуки.

— Цел, это мож цел мен.

— Исцелит тебя? Как такое может случиться, откуда ты это знаешь?

— Случ пред.

— Как?

После долгой паузы из его сжимающегося рта слетело одно слово: «Райсс». И на этом он выдохся, и откинулся назад, как спущенный мокрый мешок, свисающий со скрипучего шеста.

Киппа был рядом с ним, умывал ему лицо, переступал с ноги на ногу и напевал: «Райсс, райсс, райсс!»

Последний огарок сомнения в голове Лютхена относительно того, что ему делать дальше, только что погас от сильного порыва ветра. Он оглянулся на несчастного и увидел, что Киппа кормит его крошечными кусочками еды из сумки, которую он всегда носил на плече и никогда не выпускал из виду. Он никогда раньше не видел, как кормят Вассидруса, и даже не задумывался о его питании. Ребенок-переросток осторожно запихивал черные, похожие на табак волокна в его слюнявый рот. Тщательность операции тронула израненное сердце старого священника.

— Киппа, чем ты его кормишь?

Киппа обернулся, удивленный вопросом. Он заглянул в сумку и посмотрел на то, что держал в своей нежной руке.

— Ему, бвана.

— Да, Киппа, но что ты даешь «ему»?

Он широко улыбнулся.

— Ему, бвана, я даю ему, ему…

Лютхен понял, что любой абстрактный разговор с бедным слабоумным ребенком — пустая трата времени. Поэтому он отвернулся, сказав:

— Все в порядке, сын мой, это не имеет значения.

Киппа все еще смотрел на свою руку, когда сказал:

— После разделения осталось много остатков. Тайк кормит ему им.

Старый священник остановился как вкопанный и подождал, пока слова улягутся, прежде чем к горлу подступит тошнота.

Каноэ с хрустом оттолкнулось от гальки, когда последний гребец прыгнул на борт, столкнув его в поток. Лютхен помахал им, но они, не отвечая, просто гребли изо всех сил, пока не скрылись из виду. Он повернулся к группе, которая ждала, что он поведет их в безумный лес на поиски рая. Он посмотрел на них, и его сердце упало. Ему предстояло разделить неведомый путь в неизвестность с глупцом, молодой женщиной и монстром или жертвой. И что еще хуже, он предположил, что обладание этими качествами может быть взаимозаменяемым. И, что еще хуже, он не знал, куда его в конечном итоге направят.

Необъятность леса — это первое, что может вызвать непонимание. В сознании нет места, чтобы удержать его, ни в виде отдаленной темной массы, видимой сверху, ни в виде бесконечных лабиринтообразных складках внутри его. Все теряется в этих перекрывающихся просветах, которые иногда кажутся тропинками между деревьями. Вертикальные стволы противостоят друг другу и закрывают любое расстояние и чувство объема.

Но все