Разделенный - Брайан Кэтлинг

назад. Старик еще больше склонился над коляской, издавая самодовольные булькающие звуки. Голубая дымка окутывала другую отвратительную фигуру. Мета поднялась и побежала по гулкому полу прямо на пару. Она подняла «Манлихер» и начала стрелять. Две пули попали в торцевую стенку и раскололи дерево. Третья пуля ударила в старика и заставило его закрутиться. Существо в коляске уже кружилось; его белая голова и верхняя часть туловища были покрыты роем голубых частиц, вращающихся шестеренок и колесиков. Казалось, что одно пожирает другое. Старик заметался из стороны в сторону, врезался в детскую коляску и упал на пол. Спустя мгновение Мета стояла над ним, держа пистолет обеими руками. Она уже собиралась нажать на спусковой крючок, когда услышала другой звук. Хныканье, детский плач, доносившийся из кружащейся массы. Она опустила пистолет и, схватившись за лямку сумки, с силой ударила ею по извивающемуся телу. Оно раскололось на сотни частей, отделившись от другого тела, которое до этого прикрывало. Одноглазый ужас был замаскированной формой, скрывавшей под собой реальность бедного маленького ребенка. Ребенка, в котором она узнала Ровену. Мета схватила ее и вытащила из коляски, подальше от кружащегося тумана и хромающего мужчины, который теперь встал и направился к потайной двери, соединявшей этот этаж с винтовой каменной лестницей. Он распахнул ее, когда рой собрался и осел вокруг его головы и плеч. Он повернулся, ухмыляясь. Вращающиеся шестеренки зашипели от скорости. Телеграфная лента вылетела из его рта, как пустой, бессмысленный смех. Затем он исчез, ощупью пробираясь вниз, как слепой. Мета вскочила и через несколько секунд была у двери, держа банку и пистолет в руках. Он падал по спирали, все еще находясь у нее на виду, когда она бросила банку Килнера, которая ударилась о стену над ним и разбилась, обдав убегающий ужас бензином и стеклом. Она выстрелила в кричащий хаос, кровь брызнула на синеву, шестеренки и бензин. От следующего выстрела он воспламенился. От третьего его отбросило вниз. Тело обычного человека не может упасть далеко вниз по винтовой лестнице. Оно застрянет на первом или втором повороте. Но не в этом случае — голубой туман, пытаясь спастись от бушующего пламени, обвился вокруг изломанного тела, сжимая его, как смятый мешок, втискивая его внутрь, в раковину лестницы, как обожженного моллюска. Пламя, шипение и крики продолжались, пока все не погасло, и только густой черный дым заволок винтовую лестницу. Мета бросилась к травмированному ребенку, подняла его и отнесла на первый этаж, а затем на теплую улицу. Единственным движением и звуком, оставшимся на складе, было жирное потрескивание приземистой свечки.

Глава Двадцать Девятая

Тонкая белая рука Дройша была прижата к потному весу огромного бедра его жены. В спальне воняло хуже, чем во всем остальном доме. Лучезарная ночь была закрыта, и казалось, что благословенное солнце никогда не заглядывало сюда. Травести сидел в глубоком кресле, покрытом шкурой какого-то зверя. Он наблюдал за их сном. Он не собирался спать и разделять или улавливать какие-либо из их убогих снов. Он пришел, чтобы забрать их дыхание, но это показалось ему таким добрым поступком, что он решил вместо этого забрать их души. Это было грязнее, но освящало.

Это заняло час, «который пролетел незаметно». Она была послушна, но белый муж был настойчив и прижимался к ней, как только что родившийся щенок, отказывающийся от приманки, предложенной вне чрева матери. И вот, как опытная акушерка, он вырезал душу. С таким мастерством, что Готфрид Дройш так и не проснулся. Он брыкался и что-то бормотал, но так и не осознал, какое благословение было дано миру. Целью Травести было подвести души к краю священного Ворра, для чего он заманил их на железный прут, на который они скользнули и свернулись кольцами. Конечно, он не собирался портить внутренность леса таким подношением, но и на краях жило что-то живое, что охотно полакомится этими кусочками. Выходя из дома, он не смог сдержать любопытства. Запах из «лавки» привлек его к исследованию.

Дройш снова попытался скрестить представителей разных видов. В первый раз он добился ограниченного, хотя и отталкивающего успеха. Его предыдущие попытки были не более чем принудительным скрещиванием разных животных и несколькими неудачными пересадками. Он также собирал живых и маринованных аномалий со всего света. Все они начали мерцать в своих бутылках, танцевать или прятаться в своих клетках, когда Травести зажег лампу. Он с большим интересом разглядывал хромающий и плавающий зверинец, когда заметил их владельцев, стоящих у открытой двери. Она была похожа на круглое темное ничто, а он — на анемичное растянутое I. Травести рассмеялся при виде того, как кольца на металлическом стержне, который он нес вместо трости, натянулись сильнее.

— Я полагаю, вы тоже хотите пойти, — устало сказал он фигурам в дверях.

Ответа не последовало, потому что он адресовал этот вопрос вечным лунатикам, которые были недостаточно сообразительны, чтобы понять, что они умирают. Он знал, что они потеряются после первых пяти минут, не в силах угнаться за его решительным шагом. Он взмахнул своей металлической палкой, к которой, словно моллюски, присосались их бесполезные души.

— Тогда пусть будет так, — сказал он и открыл дверь в задней части магазина, выходящую на улицу, сплошь застроенную высокими, безликими складами. Некоторые из них были построены из кирпича, но большинство из дерева — вертикальность Ворра была распилена на горизонтальные доски, из которых были построены огромные стены. Еще больше бессмысленных зданий, подумал он, когда за ним последовало то, что когда-то было Дройшами. Каким-то образом из-за них троих улица казалась еще более пустой, чем раньше. Что-то в их безвольной наготе, масштабе стен и отстраненности Травести делало все это похожим на второстепенную картину раннего Возрождения, где художник не уверен, что важнее: величие архитектуры, сжатое в компактной перспективе, или фигуры перед ней, которые, казалось, ждут, когда получат свои роли. Единственным звуком, раздававшимся в длинном высоком месте, был тихий вой ветра и слабый скрип железного прута, когда его обитатели снова усиливали хватку.

Затем стена здания напротив взорвалась.

Глава Тридцатая

Приземистая свечка Меты флиртовала с теплым сухим воздухом, мятой бумагой и пахнущей сосной смолой, которая сочилась из ящиков. И легчайшим ароматом от банок с бензином, которые стояли в безмятежном нетерпении, щеголяя своей прозрачностью и кокетливо подстрекая к развязке. Близость стала невыносимой для них всех. Скромное расстояние скребло себя, чтобы потрогать и погладить. Зажигание ударило. Как только оно началось, его распутству не было ни конца, ни края. Неистовое сладострастие