Разделенный - Брайан Кэтлинг

— Оооо, посмотри на меняяя, на меняяя, — пропел он голосом, который звучал так, словно доносился из могилы. Его неестественный резонанс не имел никакого отношения к здоровому общению. Появлялось все больше и больше слов, предложения разносились по тихим этажам, содержимое некоторых ящиков вибрировало в знак сочувствия. Через некоторое время она остановилась и посмотрела на медные рычажки с выгравированными буквами. Она вернула на место рычаг В, которым пользовалась, и передвинула вперед А. Затем она сыграла ту же последовательность нот и переходов. Раздавшийся голос заставил ее вздрогнуть, а во рту появился привкус желчи. Она остановилась, не дойдя до конца последнего слова, в хрипящих мехах осталась половина выдоха. Их голос был ужасен, как у призрака, которого вы никогда не хотели бы услышать. Но его услышали на складе, и ящики сохранили их резонанс в своих многочисленных измерениях. Место стало просыпаться. Мета вернула А назад и собиралась выдвинуть ту, которая звучала как она, но рука, движимая любопытством, выдвинула рычаг С. Она снова нажала на педаль, закрыла глаза и сыграла ту же мелодию, что и раньше. Голос «ее» был очень молодым, неуверенным и высоким; от этого Мете захотелось заплакать. Но этого было недостаточно, как и обозначения «ее». Как было недостаточно других каталогов или описаний, в которые эти монстры намеревались заключить ее или ребенка. Пальцы порхали по клавиатуре и рычагам. Она быстро постаралась подобрать скользкие гласные для своей цели, не для их.

— Ро эн наа, роо эн нааа, роу эн на, — произнесло худое мертвое лицо.

Мета играла все быстрее и быстрее, и имя произносилось с растущим ударением, встречая свое эхо, возвращающееся из дальних уголков уже-не-инертного здания.

— Она не может уйти, — сказал другой голос на том же этаже. Он говорил как они. Мета схватила пистолет и встала, ожидая нападения.

— Она не может уйти, — снова произнес голос, и на этот раз она нашла место. Звук доносился с противоположного конца заставленного полками зала в восточном углу. Она стояла в западном углу. Ни секунды не сомневаясь, она помчалась быстрыми, скользящими движениями по центральному проходу, пока почти не достигла его конца. Здесь ящики были меньше, и она стояла под четырьмя из них, сложенных штабелем; они распространяли острый запах сухости, проникавший сквозь сухую теплую древесину.

1614–1618 РАСПРОСТРАНЕНИЕ: КРУПНЫЕ СЕМЕННЫЕ ГОЛОВКИ. ЗАПАД / ВОСТОК / АМЕРИКА / ДРУГОЕ.

Она заглянула за угол стеллажа и была поражена, увидев еще один инструмент, идентичный тому, который она только что оставила. Рядом с ним никого не было. Она прокралась вдоль полок, чтобы подобраться поближе, пистолет пробовал заряд в воздухе. Она подошла к сиденью и посмотрела на клавиши. Рычаг A был включен. Печальный озорной порыв заставил ее убрать A и заменить собственным голосом, B. Она улыбалась своему тщеславию, пока голос не пропел:

— Она не может уйти, ты должна уйти.

Звук исходил от другой эвфонии. Ее инструмента, того, который предназначался ей. Что-то поменялось с ней местами. Бежало параллельно с ней. Меняло концы и рычаг, изменяло голос. Сильное возмущение взяло верх над ее здравым смыслом и играло с ним, как кошка с мышью. Она чувствовала себя одураченной, обманутой и ограбленной. Как опасны те маленькие занозы гордости, которые, однажды появившись, будут уничтожать все достойные достижения и существенные знания с безглазой свирепостью, определяемой только их собственным импульсом. Стая, которая преследовала Мету, сделала ее слепой к игре, в которую она ввязалась, пока игра не сказала ей в знак злобы: Мы устали от твоего вторжения, сыграй прощание.

Она хотела пристрелить это, их, «мы», которые говорили из другой машины, но пули не разорвут звук, как плоть, как разорвали ее отца. Возвращение этих окровавленных пуль внезапно распугало стайку препятствий, и она вернулась к своей ледяной мести за клавиатурой инструмента, стоявшего перед ней.

— Я тоооже устааала от тебяяя, приведиии Ровену мне, — заиграла Мета.

— Она никогда не уйдет, уходи.

— Пиведиии ее, или яяя уничтоооожу тебяяяя.

Наступила пауза, пока оба искусственных голоса разносились между рядами ящиков. Пауза, в течение которой машины продолжали работать, их раздутые кожаные легкие были разделены соперничеством и тысячами собранных за ночь предметов и объяснений. Во время паузы Мета открыла объемистую сумку и целенаправленно разложила ее содержимое по всем нерабочим частям столешницы эвфонии. Затем она достала огарок свечи и поставила его на островок из скрученной бумаги. Она подожгла толстый фитиль. Затем поставила свечку на ближайшую из шести банок Килнера[27], которые взяла из кладовой матери. Шесть плотно закрытых контейнеров, в которых обычно хранилось варенье или маринованные огурцы, теперь были прозрачными, вонючими и заполненными бензином. Она отвинтила крышку самой дальней банки и позволила запаху раздразнить теперь уже далекое пламя. «Манлихер» сел рядом с клавиатурой.

Обмен репликами теперь превратился в нечто похожее на беседу, слова и вопросы, угрозы и ответы перекликались друг с другом, в то время как солнце клонилось к закату, а тени внутри тянулись между огромными нагретыми пространствами, разделявшими говорящую мебель. Время от времени, между паузами, Мета на цыпочках кралась по проходам, чтобы посмотреть, не увидит ли она другого игрока, но всегда безуспешно, и никогда без пистолета в руке, рассеянно оглядываясь на банки и вытягивая шею, чтобы увидеть ничего.

Мета начала верить, что Ровена мертва. Кто бы — или что бы — ни управляло машиной, оно отказывалось упоминать ребенка без того, чтобы это прозвучало как образец или подержанный товар. Что она скажет Гертруде? Затем, ни с того ни с сего, оно сказало:

— Мы покажем тебе ребенка, но я буду говорить от его имени, и к нему нельзя прикасаться.

Мета согласилась, и, после еще одного мгновения молчания, где-то в середине штабелей, на равном расстоянии от инструментов, послышалось легкое шарканье и слабый пронзительный скрип.

Кто-то приближался.

Глава Двадцать Седьмая

Небсуил знал, что Готфрид Дройш причастен к смерти Шоле. Ответ был прост, жесток и нетерпелив: Дройш и все, что связано с Дройшем, должны быть стерты с лица земли. Оскорбления и богохульство этого человека и его чистокровной жены были позорным пятном. Работа по очищению была поручена Травести: известному, жестокому и пользующемуся доверием человеку, живущему в городе, где такие качества были редкостью. Небсуил послал ему послание, в котором объяснил всю гнусность преступления, и доверил самому Травести принять решение о наказании. Травести можно было доверять — все знали, что его чувство возмездия и кары