Разделенный - Брайан Кэтлинг

В дымящихся обломках и потрескивающем стекле что-то двигалось, мелькало, как птица в зоотропе[28], освещенное неисправной лампой. Его движения были короткими и прерывистыми, из-за света и тени. Это было похоже на рисунок, сделанный из сломанного сухого тростника или тонких металлических прутьев, неправильно соединенных и выпадающих из естественных очертаний. Оно казалось помятым и потрепанным, его изогнутое тело волочилось за ним, как сломанный японский веер. Оно было маленьким, электрическим и наполовину видимым, кусочки камня застряли между его невероятно изящными крыльями, которые трепетали в голубом свете. Наполовину сгоревшая бумажная бирка все еще была прикреплена к куску камня, который удерживал одну из лап и не позволял ему сбежать. Этикетка говорила: АРХЕОПТЕРИКС.

Беготня и крики привели в движение разрушенную улицу, когда из усиливающейся бури, кружившейся высоко над городом, посыпались первые горячие кинжалы дождя. Встревоженные горожане ворвались в разрушенный дом в поисках жертв и ответов. Некоторые приходили воровать, роясь в обломках и прикарманивая странные сокровища, изображая при этом озабоченность. Хромающая скелетная тень пробиралась по узким переулкам заброшенности и, наконец, стряхнула с себя остатки камня и этикетку его прежнего значения. В том же ящике, где хранилась эта удивительная редкая окаменелость, была репродукция рисунка, который должен был изображать археоптерикса, или, как его называют немцы, урвогеля[29]. На нем было изображено веселое существо, похожее на сороку, с распростертыми крыльями. Было что-то очень неправильное в его внешности, что-то неправильное в его позе и правдоподобном существовании. Это можно было сказать, даже зная о таких необычных чудесах, как утконос, жираф и оклеветанная акула-молот. Эта репродукция была одной из любимых вещей маленького Измаила, и Сету с Аклией пришлось немало потрудиться, чтобы забрать картинку у капризного ребенка и отправить ее обратно вместе с ящиком образцов. Он стучал репродукцией по полу подвала, пытаясь заставить птицу-ящерицу подпрыгивать, издавая при этом очень убедительные пронзительные звуки. Резкие звуки соответствовали резкому образу, который выглядел как ловкий, изнеженный танцор, одетый в трико с перьями и накидку, с руками в когтистых перчатках и головой в маске с зубастым клювом. Это было далеко от дрожащего, изодранного в клочья кулака с силуэтами палочек, который вздрагивал под проливным дождем, падавшим в дымящийся эпицентр. Это была окаменелость из окаменелостей. Согнутая и сложенная, теперь мокрая и сжатая в абстракцию. Дым от разрушений поднимался спиралью на полмили над улицами.

С океана налетел шторм, подогретый Ворром; теперь он бушевал в растущем вихре, который в конце концов поглотит каждую частичку сажи, осколки стекла, камня и все остальное, что не было приварено или прибито гвоздями, включая разбросанные останки Травести и визжащую, ожившую окаменелость урвогель. Говорят, что моря и океаны — это память о мире. В глотке воды, взятой из моря, чтобы вызвать шторм, суть воспоминаний была искажена и перепутана в огромном всасывании и едком взрыве; поэтому, когда разбитое и ныне живое ископаемое было затянуто в водоворот и с силой проскользнуло между колеблющимися множествами континуума, когда шторм выплюнул его наружу — оно появилось на безлюдных землях задолго до сегодняшнего дня. Дождь бил в грязную лужу во дворе Кармеллы, где его поспешно и неправильно приняли за обещанного долгожданного небесного посланца. В нем никогда не было догматизма настоящих серафимов и уж точно не было его безошибочного чувства направления. В своем стремлении найти обратный путь в Ворр, он привел Кармеллу к гибели, а Модесту в устье реки, которая должна была привести к ее судьбе и Измаилу.

Часть Третья

Глава Тридцать Первая

Они дошли до огромной каменной горы, возвышавшейся в самом сердце леса, — истока реки и конца их совместного путешествия. Именно здесь гребцы с радостью разворачивали каноэ и позволяли быстрому течению отнести их обратно к устью реки и целебному побережью, домой, к Одномуизуильямсов и Морским Людям. Отцу Лютхену было приказано продолжать работу с идиотом Киппой и его извивающейся ношей, разорванным в клочья человеком-флагом Вассидрусом. Но в его планы никогда не входило соглашаться на это. У него все еще было достаточно золота и амулетов, чтобы подкупить гребцов, которые в большинстве своем не знали ничего, кроме своей физической задачи — доставить груз и вернуться, взяв его с собой. Он отпустит лодку в устье реки и пешком вернется в Эссенвальд. Но план был составлен до того, как он посадил девушку в лодку и в свое будущее.

Они вытащили каноэ на мелководный пустынный берег и выгрузили его содержимое в тени огромного развесистого дерева, которое, как он предположил, было разновидностью тропической ивы. Легкий ветерок трепал и развевал хрупкие нити свисающих листьев, что придавало их лагерю прохладу и оживляющее волнение. Киппа укрепил человека-флаг, так что впервые с тех пор, как они начали, он долгое время находился в вертикальном положении. Гребцы сидели, прижавшись друг к другу, спиной к странной паре, а старый священник и девушка сидели дальше под деревом и разговаривали.

— Что это за место, мы идем дальше? — спросила она.

Лютхен промолчал.

— Я знаю, что это великий Ворр и что мне суждено быть здесь, но я не думала, что пройду этим путем.

Старик перевел взгляд с колеблющихся пятнистых теней на яркую гальку, и это заставило его прищуриться.

— Я не знала, что ты придешь и заберешь меня.

— Как и я, — тихо сказал он.

Мужчинам не терпелось уйти, они хотели оказаться как можно дальше от зловещего леса. Но Лютхен настоял на том, чтобы они разбили лагерь здесь и отправились в путь рано утром следующего дня. Они пытались спорить, но ему была вручена власть над этим путешествием. По крайней мере до этого места.

Ему нужно было больше времени, чтобы обдумать варианты и то, что для него значат все обстоятельства. Было бы так просто придерживаться первоначального плана и попрощаться с разношерстной троицей на тропинке в джунглях. Но тошнотворное чувство ответственности росло с каждой минутой, которую он проводил с Модестой. Все, что она говорила, подтверждало это, и Лютхен начинал понимать, что его судьба каким-то образом сплетена с ее. Он внимательно наблюдал за ней, пока мужчины разбивали лагерь, пытаясь вспомнить все, что отец Тимоти говорил о ней в своих встревоженных, окаменевших письмах. Но мало что всплыло на поверхность, только отдаленный привкус ее извращенной невинности,