Королевская кровь 14. Часть 1 - Ирина Владимировна Котова

на который я был способен — действовать тайно. Никто не догадывался, что мы с ней так часто встречаемся. Разве что обсуждалось шепотом, не слишком ли я часто танцую с ней на балах — но тут же все вспоминали, что мы кузены, что знакомы с детства, и сплетня не взлетала.

Луциус покачал головой.

— Знал бы ты, как тяжело мне было сдерживать себя, не уделять ей больше внимания, чем обычно, когда мы на выходных после пятничного или субботнего бала собирались все вместе — вся наша компания молодых аристократов, центром которой был я. Там была и моя сестра Анна, поэтому Кристофер и Ингрид Дармонширы легко отпускали Лотти с нами. Бывали и Гюнтер с Леной, когда навещали нас. Никогда так часто я не собирал друзей, и только поэтому можно было бы заподозрить что-то неладное, но никому и в голову не приходило, что это ради того, чтобы легально и без подозрений видеть Лотти. Гюнтер… возможно, он догадывался, но считал, что это увлечение и ничего больше, мало ли такого он видел в моем исполнении, а я — в его. Лена ничего не замечала… ну или я так думал, а она уже тогда умела скрывать свои чувства. Мы спускались на большой отцовской яхте к морю, пока не встал лед, мы играли в гольф, в крикет и поло, устраивали конные прогулки и гонки на машинах. Впрочем, тебе это должно быть знакомо, ты в девятнадцать занимался тем же самым. Лотти была рядом…

Мелькали картинки… юная леди Лотта в костюме для верховой езды верхом на лошади, смотрит вниз на подошедшего Луциуса, улыбаясь. Его рука отпускает повод и ненароком касается стройного бедра. Лотта смеется, стоя у фуршетного столика, окруженная молодыми аристократами, и Луциус ненавязчиво оттесняет их, отвлекает. Лотта кидает биту в крикете, попадает, прыгает, обнимает от радости Луциуса — и тот сжимает ее сильнее, чем положено.

— Возможно, я бы убедил себя, — глухо говорил Луциус, — возможно, я отступил бы. Если бы не ощущал от нее отклик, Люк. Ты же знаешь это, да? Ты не можешь не знать. Это как запах, как вибрация, — понимание, что на тебя реагируют. Да, я провоцировал ее, я будил в ней чувства, но если вы с женщиной не совпадаете, хоть наизнанку вывернись, ничего не выйдет. А она откликалась так легко и так тепло… Да и мое влечение, мое желание видеть ее было таким сокрушительным, что оно не могло быть невзаимным. Один бы я справился с искушением… хотя кого я обманываю и с кем пытаюсь разделить вину? Если бы я не соблазнял ее, я бы остался для нее добрым другом, кузеном Лици. Но я делал все, чтобы она увидела во мне мужчину и не испугалась раньше времени.

Зажглась еще одна сигарета. И Люк прикурил тоже. По мере этой исповеди граница между прошлым и настоящим стерлась, и он то и дело спохватывался, что забывает, что Луциус мертв.

— Как это работает? — задумчиво говорил бывший король. — Никогда не понимал. Величайшая из тайн. Как работает эта химия? Почему одна женщина оставляет тебя равнодушным, а другая становится для тебя всем миром? Знать бы, Люк… Нет, Лотта была честнее меня. И сильнее. И она очень долго не понимала, что с ней. Я уже понимал, а она нет.

…Зима, горнолыжный курорт. Лотта и Луциус, одетые в теплые цветастые свитера и брюки стоят на террасе большого шале, принадлежащего королевской семье. За большими окнами в пол — вся их компания, только Гюнтера и Магдалены нет. Они, опираясь на перила веранды, закрытой щитом от непогоды, стоят лицами к компании и держат в руках большие кружки с глинтвейном. Луциус курит. За окнами и щитом — метель, которая бьет в стекла так, что шале дрожит.

— Когда ты начал курить? — ворчит Лотта. Отбирает у него сигарету, и принц отдает с неожиданной покладистостью. Она делает затяжку, кашляет и возвращает обратно. — Гадость же, Лици!

— Да уж два года как, — Луциус затягивается, — весной бросаю, осенью, в темноту, начинаю. Так теплее, Лотти.

— Теплее не мерзнуть, — бормочет она смешливо, вглядываясь в него, подносит к губам чашку с парящим напитком, делает глоток и облизывает губы. — Какой сладкий!

Взгляд приковывает капля глинтвейна в уголке ее губ, и Луциус становится так, чтобы заслонить Лотту спиной от глаз остальных. Щеки ее розовые, взгляд усталый — целую субботу катались на лыжах! — и чуть пьяный.

Он протягивает руку и большим пальцем снимает эту каплю, касаясь губы и задерживаясь на ней. А затем облизывает свой палец под изумленным взглядом Шарлотты.

— Что ты делаешь, Луциус Гарольд Инландер, позволь тебя спросить? — совершенно строго и сухо говорит она. Он стоит, молча курит и смотрит на нее. И в этой тишине — всё, что он хотел бы сказать и сделать — и глаза ее медленно расширяются, когда она понимает, и вспоминает все, что было, и смотрит на это с новым знанием. И губы приоткрываются и краснеют. — Подожди. Что вообще происходит? Ты что⁈

— А на что это похоже, Лотти? — отвечает он сипловато. Дергает рукой, и ветер рвет провода, питающие шале. Оно погружается во тьму, из гостиной раздаются крики, девичьи взвизги, хохот, ругательства, и во тьме этой Луциус делает шаг вперед и целует Шарлотту Мелисент так, как давно ему хотелось. И, самое ужасное, что она не отталкивает его — она замирает и приоткрывает губы, и выдыхает горячо, и тогда он хватает ее и прижимает к себе, задыхаясь от возбуждения и чувствуя вкус глинтвейна и запах роз от ее кожи…

Люк потряс головой. Что-то говорил Луциус, но он зажмурился — не помогло, перед глазами все равно стояли картинки и