Эхо мертвого города - Наталья Тудаль

— Никто? — Кассиан приподнял бровь, и в его голосе послышалось искреннее недоумение. — Мы — Архитекторы Тартара, хранители Гармонии, правители Города уже двести лет. Тысячи людей поклоняются нам, молятся нам, поют гимны в нашу честь. Как ты можешь называть нас «никем»?

— Именно поэтому — никто, — ответил я, и мой голос зазвучал громче, усиленный Сферой Тишины, которая вибрировала на частоте абсолютной, ледяной уверенности. — Вы — не правители, вы — паразиты, которые присосались к трупу целой цивилизации и двести лет пили из него кровь. Вы — не хранители гармонии, вы — убийцы, которые заперли триста тысяч душ в вечном сне, чтобы продлить свою жизнь на пару столетий. Вы — не боги, вы — даже не люди. Вы — пустота, которая притворяется, что она что-то значит. И сегодня я здесь для того, чтобы напомнить вам об этом.

Я замолчал, и тишина, наступившая после моих слов, была такой глубокой, что я слышал, как потрескивают эхо-фонари в стенах. Архитекторы переглянулись. Тот, что скрывал лицо под капюшоном, издал короткий, резкий смешок — не веселья, а скорее удивления, словно он не мог поверить, что кто-то осмелился говорить с ними так. Женщина в кристаллической маске молчала, но ее пальцы, заканчивающиеся крошечными резонаторами, мелко подрагивали. Кассиан смотрел на меня с непроницаемым лицом, но его глаза — эти холодные, голубые глаза, которые не менялись двести лет, — вдруг вспыхнули тем самым огнем ярости, смешанной со страхом.

— Ты делаешь ошибку, Вэллс, — произнес он. — Последнюю ошибку в твоей жизни. Мы предложили тебе все, что у нас есть, а ты плюнул нам в лицо. Что ж, значит, ты разделишь судьбу всех, кто пытался нам противостоять. Вален был прав, тебя нужно было уничтожить еще в Соборе. Ничего — мы исправим это упущение сейчас.

Глава 31

Архитекторы атаковали одновременно, и это было похоже на то, как если бы в оркестре, который двести лет играл одну и ту же симфонию, внезапно сменился дирижер — и каждый музыкант заиграл свою партию, не согласовывая ее с остальными. Хаотично, но от этого не менее смертоносно. Первым ударил тот, что с резонансными клинками вместо рук, — Архитектор Маркус Тал, тот самый, который, по словам Грейвза, лично подписал приказ о ликвидации его дочери. Его клинки, поющие на частоте, способной резать сталь, рассекли воздух в том месте, где только что находилась моя голова, но я уже сместился — «мерцание» школы «Ти-Шен» позволяло двигаться в ритме звуковых волн, оказываясь в слепых зонах противника на долю секунды раньше, чем тот завершал удар.

— Быстро, — процедил Тал, разворачиваясь для второго удара. — Но недостаточно.

Я не ответил. Вместо этого я развернул Сферу Тишины на полную ширину, уже не для защиты, а для нападения. Сфера рванулась вперед и ударила в Архитектора, управлявшего звуком, — того самого, что скрывал лицо под капюшоном. Его песня, которая должна была парализовать мои конечности, захлебнулась в абсолютной тишине, и Архитектор пошатнулся, хватаясь за горло, словно его душили. Моя Сфера блокировала его частоту, и это было все равно что вырвать язык у певца посреди арии, он был жив, но обезврежен, по крайней мере на ближайшие несколько секунд.

— Архитектор Вокс! — крикнул кто-то, и я мысленно поблагодарил говорившего за ценную информацию. Значит, звук — это Вокс. Оставалось еще трое, не считая Кассиана.

Второй Архитектор — тот, что состоял почти полностью из эфирных протезов и напоминал ходячий кристалл, — управлял светом. Он вскинул руки, и зал наполнился ослепительными вспышками, которые должны были дезориентировать меня и выжечь сетчатку. Но я ожидал этого, еще в архиве Синода я заметил, что Архитекторы, полагаясь на свои сверхъестественные способности, часто забывают о простых, примитивных методах защиты. Я закрыл глаза и активировал эхо-локацию — ту самую технику, которой научился у Джиан Вэя и которую использовал в Разломе для обнаружения «тихих» Искажений. Неслышимый ультразвуковой импульс разошелся по залу, отразился от стен, колонн и тел Архитекторов, и я «увидел» их — не глазами, а внутренним слухом, который рисовал трехмерную картину боя точнее, чем любое зрение. Световые вспышки Архитектора Люмена стали бесполезны, он заливал зал ярчайшим сиянием, но я двигался в этом сиянии, как в полной темноте, ориентируясь только на эхо.

Третий Архитектор — тот, чье тело было массивным и неповоротливым, словно высеченным из камня, — управлял твердой материей. Он ударил кулаком по мозаичному полу, и каменные плиты вздыбились, превращаясь в баррикады и ловушки. Осколки мрамора полетели в меня, острые как бритва, но я выставил перед собой «клинки воли» — два полупрозрачных лезвия, поющих на частоте, способной резать материю на молекулярном уровне, — и рассек каменный шквал в пыль, которая заволокла зал белым облаком. Архитектор Терра зарычал и бросился вперед, намереваясь раздавить меня массой, но я использовал «мерцание», уходя с линии атаки, и его удар пришелся в колонну, которая загудела, как гигантский гонг.

— Он слишком быстр! — крикнул Тал, безуспешно пытаясь достать меня своими клинками. — Кассиан, замедли его!

Четвертый Архитектор — женщина в кристаллической маске, которую я мысленно окрестил «Менс», что на тартарианском означало «разум», — не атаковала физически. Она стояла в стороне, и ее резонаторы пульсировали на частоте, которая проникала сквозь мою Сферу Тишины, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Она пыталась проникнуть в мое сознание, и на периферии моего восприятия начали возникать чуждые образы: искаженные воспоминания, ложные страхи, картины поражения и смерти. Я увидел Серафину, лежащую на мостовой в Эфир-Граде, но на этот раз — мертвую, с остановившимися глазами. Увидел Джиан Вэя, который смотрел на меня с разочарованием и говорил: «Ты всегда был слаб, Калеб. Ты никогда не достигнешь мастерства». Увидел самого себя — сломленного, стоящего на коленях перед троном Кассиана, умоляющего о пощаде, — и это видение было настолько ярким, настолько убедительным, что на мгновение я замешкался.

И тогда я запел.

Это была не техника, не прием, не боевая песня, которой меня учил Джиан Вэй. Это была та самая мелодия, которую я услышал в Сердце Эфир-Града, когда прикоснулся к нему ладонью, — семь нот, семь чистых тонов, которые жители города пели при жизни и которые заперли вместе с ними в резонаторе. Я воспроизвел