Эхо мертвого города - Наталья Тудаль

Именно, — ответил я. — Третий вариант. Я не убью вас, Кассиан, и я не приму вашу сделку. Я найду способ отключить ваш протокол так же, как отключил Сердце: не разрушая, а перенастраивая. И когда я это сделаю — а я это сделаю, потому что у меня есть опыт, знания и крайне высокая мотивация, — вы останетесь здесь, в своем парящем дворце, лишенные энергии, лишенные бессмертия, лишенные всего, что вы украли. Вы станете тем, кем были всегда, — просто стариками, которые прожили слишком долго и которым давно пора на покой.

Я развернулся и быстрым шагом направился к выходу из тронного зала. За моей спиной Кассиан что-то кричал — кажется, он приказывал Архитекторам остановить меня, — но его голос тонул в гуле резонирующих кристаллов и треске формирующихся энергетических разрядов. Чертог пел, и его песня становилась все громче, все настойчивее, словно само здание требовало освобождения и не собиралось больше ждать.

Я должен был спуститься в технический отсек — тот самый, через который проник в Чертог. Резонансные стабилизаторы, поддерживающие дворец в воздухе, были ключом ко всей системе. Если Кассиан запустил цепную реакцию через храмы-ретрансляторы, то канал связи между Чертогом и храмами проходил именно через стабилизаторы — сложную сеть эфирных контуров и резонансных кристаллов, сплетенную в единую схему. Чтобы остановить протокол, нужно было разомкнуть эту сеть, изолировать Чертог от ретрансляторов — но сделать это так, чтобы стабилизаторы продолжали работать и дворец не рухнул на городские кварталы.

— Третий вариант, — пробормотал я себе под нос, перепрыгивая через ступеньки винтовой лестницы, ведущей на нижние уровни. — Вэллс, ты снова в своем репертуаре. Вся Империя рушится, Город вот-вот взорвется, а ты ищешь способ все исправить, никого не убивая. Джиан Вэй, надеюсь, ты там, в своей эфирной нирване, хотя бы улыбаешься. Потому что твой ученик снова делает то, чему ты его учил –– ищет гармонию в диссонансе. И, кажется, находит.

Глава 33

Технический отсек Чертога встретил меня воем сирен и мерцанием аварийных огней. Резонансные кристаллы, которые еще час назад пульсировали ровным, хотя и ослабленным светом, теперь мигали в тревожном багровом ритме, и от каждого кристалла тянулись тонкие, как паутина, нити эфирных разрядов. Они сплетались в воздухе, образуя сложную сеть, которая уходила сквозь стены и пол куда-то вниз — к храмам-ретрансляторам, к городским эхо-схемам, к сотням тысяч ничего не подозревающих людей, чьи жизни сейчас зависели от того, сумею ли я за оставшиеся минуты найти правильную частоту.

Я остановился у центральной консоли — массивной плиты из «поющего металла», в которую были вмонтированы десятки рунных панелей и эхо-индикаторов. Здесь, согласно плану Тобиаса, находился главный узел управления стабилизаторами, который связывал Чертог с храмами-ретрансляторами. Если где-то и можно было отменить протокол Кассиана, то только здесь. Я положил ладони на прохладный металл и закрыл глаза, активируя «чтение по кости». Это было рискованно — после всего, что я потратил в бою с Архитекторами, резерв мой был почти на нуле, а погружение в чужую память всегда требовало немалых затрат, — но другого выхода не было.

Металл отозвался неохотно. Он был старым, очень старым — намного старше самого Чертога, потому что его создали еще в Эфир-Граде, до Диссонанса, и с тех пор он сменил множество хозяев. Я чувствовал наслоения: голоса тартарианских инженеров, которые настраивали эти кристаллы; голоса Архитекторов, которые переделывали их под свои нужды; голоса слуг и техников, которые обслуживали стабилизаторы на протяжении двух столетий. Все они оставили здесь свой след, и теперь мне нужно было пробиться сквозь эту какофонию, чтобы найти одну-единственную частоту — ту, которая отменяла протокол.

— Джиан Вэй учил меня, что в любом хаосе есть порядок, — прошептал я, и слова эти были не столько обращением к давно ушедшему наставнику, сколько заклинанием, которое помогало сосредоточиться. — Нужно просто найти правильную ноту.

И я нашел ее.

Она была спрятана глубоко, под слоями позднейших записей, почти заглушенная более новыми и агрессивными частотами. Это была та самая нота, которую я слышал в Сердце Эфир-Града перед перенастройкой, — чистая, прозрачная, лишенная искажений. Нота, которую тартарианцы называли «ключом тишины» и которую они использовали для аварийного отключения своих систем. Архитекторы, модифицируя стабилизаторы, не смогли стереть ее полностью — только приглушить, запереть под слоем своих команд. Теперь эта нота была моей единственной надеждой.

Я открыл глаза и начал петь.

Это была самая сложная и самая опасная техника из всех, которым учил меня Джиан Вэй: «Песнь Тишины», которую наставник показывал мне лишь однажды, в горах за Городом, и которую я с тех пор ни разу не использовал, потому что она требовала полной самоотдачи, полного растворения в звуке без остатка. Но сейчас был именно тот случай, когда «полная самоотдача» — это не фигура речи, а единственный способ выжить.

Я запел, и звук, сорвавшийся с моих губ, был не громким и не тихим. Он был — точным. Одна-единственная нота, которая вплелась в какофонию стабилизаторов и начала ее менять, перестраивать, настраивать на себя, как камертон настраивает расстроенный инструмент. Багровое свечение кристаллов дрогнуло, замерцало, а потом начало медленно, неохотно, словно просыпаясь от долгого сна, меняться. Сначала — на оранжевый, потом — на желтый, потом — на спокойный, ровный золотой, тот самый, который я видел в Сердце после перенастройки.

Цепная реакция, запущенная Кассианом, начала тормозиться. Я чувствовал это по вибрациям, которые проходили сквозь металл, сквозь пол, сквозь мое тело. Эхо-схемы, связывавшие Чертог с храмами-ретрансляторами, одна за другой разрывались, изолируя дворец от городской инфраструктуры. Где-то внизу, на земле, взрывы прекратились — я знал это не потому, что слышал тишину, а потому, что резонансные кристаллы перестали передавать сигналы тревоги. Протокол отменялся.

Но цена была высока. Я чувствовал, как моя собственная энергия, мой диссонанс, моя жизнь утекают в песню, как вода в песок, — и ничего не мог с этим поделать. «Песнь Тишины» не просто требовала резерва; она требовала всего, что у меня было, до последней капли, до последней искры, до последнего вздоха. Мои колени подогнулись, и я оперся на консоль, чтобы не упасть. Перед глазами плыли темные пятна, и я уже не различал, где заканчивается свет кристаллов и начинается тьма. Но я продолжал петь, потому что остановиться сейчас означало бы потерять все, чего мы достигли.

Стабилизаторы, освобожденные от протокола, начали работать в прежнем режиме, но их энергии было недостаточно, чтобы