Эхо мертвого города - Наталья Тудаль

последние две недели, хотя за эти две недели я слышал много хорошего: и песню Чертога, и приветственные крики толпы, и тишину наступившего мира. Но смех Серафины был чем-то особенным — личным, нашим, не предназначенным для посторонних ушей и не нуждающимся в одобрении.

— Кстати, о партнерах, — произнес я, открывая дверь офиса и пропуская ее вперед. — Ты видела утреннюю почту? Пришло письмо от Временного Совета. Они предлагают нам контракт на расследование хищений из хранилищ бывшего Синода. Кто-то выносит артефакты через старые тартарианские тоннели, и Совет подозревает, что этим занимаются те самые контрабандисты, с которыми мы работали.

— Тобиас? — Серафина приподняла бровь. — Ты собираешься охотиться на Тобиаса? После всего, что он для нас сделал?

— Я собираюсь с ним поговорить, — уточнил я. — Он знает правила: пока мы воевали с Архитекторами, я закрывал глаза на его делишки, потому что он был полезен. Теперь, когда Архитекторов больше нет, правила изменились. Если он хочет продолжать работать в Разломе, пусть делает это цивилизованно, платит налоги, регистрирует находки и не тырит государственное имущество. Я предложу ему сделку, от которой он не сможет отказаться.

— Твои «сделки» обычно заканчиваются тем, что кто-то теряет сознание, а кто-то свободу, — заметила Серафина, усаживаясь в новое кресло для посетителей и закидывая ногу на ногу.

— Это неправда, — я снял очки и начал протирать их замшевой тряпочкой, которую всегда носил в кармане. — Статистически, семьдесят процентов моих сделок заканчиваются мирным соглашением. Остальные тридцать, легким сотрясением мозга у противоположной стороны, но я над этим работаю. Кроме того, теперь у меня есть партнер, который в любой момент может устроить контролируемый поджог, и это знание согревает мне душу.

— Я уже давно не устраивала поджогов, — она сделала вид, что обиделась, но я видел, как уголки ее губ подрагивают. — Последний был... дай вспомнить... а, точно, когда мы поджигали Храм Вечной Гармонии две недели назад. Но это был отвлекающий маневр, а не поджог. Тактическая диверсия, санкционированная руководством «Шепота Искр» и лично мной. Это другое.

— Разумеется, — я надел очки и сел за свой новый стол — массивный, дубовый, с множеством ящиков и секретным отделением для эхо-глушителей, которое я спроектировал лично и которое стоил мне трех бессонных ночей и одной ссоры с мебельщиком. — Кстати, о «Шепоте». Как проходит реорганизация?

— Медленно, — она вздохнула. — Мы привыкли быть подпольем, а теперь нам предлагают стать легальной организацией. Сидеть в комитетах, писать отчеты, согласовывать бюджеты. Половина наших старых оперативников сбежала обратно в Разлом — говорят, что бюрократия страшнее Чистильщиков. Но другая половина осталась и пытается построить что-то новое. Марта возглавила Комитет по Делам Искаженных — представляешь? Та самая Марта, которая прятала нас в подвале красильной мастерской, теперь заседает в Городском Совете и спорит с бывшими Гармонизаторами о правах диссонансников. Я видел это собственными глазами и до сих пор не могу поверить.

— Я тоже, — признался я. — Но я рад за нее.

Мы помолчали. За окнами офиса, выходившими на Проспект Старых Семей, шумел Город — уже не тот, что две недели назад, когда патрули Чистильщиков прочесывали каждый квартал, а храмы-ретрансляторы выли, как раненые звери. Теперь здесь гудели ремонтные бригады, восстанавливавшие поврежденные здания, стучали молотки каменщиков, кричали разносчики газет, выкрикивая заголовки: «Временный Совет объявил амнистию Искаженным!», «Контрабандисты Разлома сдают артефакты в обмен на легализацию!», «Кассиан до сих пор не найден — поиски продолжается!» Солнце, поднявшееся над восточной окраиной, заливало улицы мягким, золотистым светом — тем самым, который две недели назад озарил Небесный Чертог и который теперь стал символом новой эпохи.

— Знаешь, что самое странное? — произнесла Серафина, глядя в окно. — Я всю жизнь боролась с Системой. Я ненавидела ее так сильно, что эта ненависть стала частью меня, частью моего диссонанса, частью моей магии. А теперь Системы больше нет — по крайней мере, той Системы, — и я чувствую себя... странно. Как будто я потеряла врага и не знаю, что делать дальше.

— Это нормально, — ответил я. — Джиан Вэй говорил: «Самое трудное после победы — это понять, что война закончилась, и научиться жить в мире». Мы привыкли быть охотниками, изгоями, бунтарями. Теперь нам нужно привыкнуть быть кем-то другим. Кем — я пока не знаю, но, думаю, мы разберемся по ходу дела. У нас, в конце концов, есть офис, есть вывеска и есть контракт, который нужно подписать до полудня, иначе Временный Совет найдет других частных консультантов.

Серафина встала, подошла к моему столу и остановилась, глядя на меня сверху вниз с тем самым выражением, которое появлялось у нее всякий раз, когда она собиралась сказать что-то важное с оговоркой на шутливый тон:

— Знаешь, Вэллс, — произнесла она, — за все эти недели, пока мы сражались, бежали, прятались, спорили и... делали все остальное, — ты так и не сказал мне одну вещь.

— Какую? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Ты так и не сказал, что чувствуешь. Ко мне. Ко всему этому, — она обвела рукой офис, город, небо за окном. — Ты строишь планы, заключаешь контракты, нанимаешь плотников для ремонта, но ты ни разу не сказал, чего ты хочешь. Для себя. Не для дела, не для Города, не для абстрактной справедливости. Для себя.

Я снял очки и отложил их в сторону. Потом поднялся — медленно, потому что нога все еще болела, — и взял ее за руку. Ее пальцы были теплыми, и искры, которые когда-то текли с них непрерывным потоком, теперь появлялись только в моменты крайнего волнения или радости. Сейчас их не было — она была спокойна, насколько вообще может быть спокойна Серафина.

— Я хочу завтракать с тобой каждое утро, — сказал я. — Не в подвале, не в Разломе, не на бегу между боями. Здесь, в этом офисе, за этим столом, с видом на эту улицу. Я хочу варить чай — правильный чай, «серебряный лист», три минуты настаивания, ни секундой меньше — и видеть, как ты морщишься, делая первый глоток, потому что ты никогда не ценила хороший чай, но всегда его пила, чтобы сделать мне приятное. Я хочу расследовать преступления, которые теперь, когда Инквизиции больше нет, будут обычными преступлениями: кражи, подлоги, мошенничества, — и знать, что вечером ты вернешься в этот офис, сядешь в это