Семиградье. Летопись 2. Травы на Пепле - Егор Александрович Данилов

улыбке. – Слушайте, дагэ, самую удивительную из них. Было это во времена правления Гунбанди, первого императора Кайана. Говорят, что путешествовал он в этих краях в поисках мудрости и посредине моста встретил отшельника, который дал Гунбанди три совета, определивших всю его дальнейшую жизнь. Вот эти советы: будь прост в желаниях, но крепок в решениях; держи корни в земле, но стремись к Небу; соединяй берега, но не мешай течению жизни.

– Какие мудрые слова. – Веньян поднял брови. – Но мост построен совсем недавно, это видно по кладке.

– Потому это и самая удивительная из историй. – Цзиньлун подмигнул. – Видите зарубку? – Он указал на случайную трещину в камне. – Это след императорского меча. Когда он опирался на перила, слушая отшельника, клинок случайно оставил отметину. С тех пор говорят, что, если загадать желание и провести пальцем по этой зарубке, оно обязательно сбудется.

– И многие из солдат загадывают желание? – усмехнулся Веньян.

– Ну что вы, дагэ! – с притворной серьезностью ответил Цзиньлун. – Разве могут бравые воины верить в такие сказки? Хотя… я заметил, что каждый второй, проходя мимо, невзначай притрагивается к этой зарубке.

Веньян рассмеялся и похлопал мечника по плечу.

– Случайная трещина стала путем для тысячи надежд, а в глубоких водах вымысла отразилась чистейшая правда, – задумчиво проговорил учитель.

Так или иначе, но с тех пор к Цзиньлуну стали приглядываться другие офицеры. Если сначала он казался им выскочкой, который только и умеет, что размахивать клинком, то теперь многие начали наведываться к его костру. Общее внимание нисколько того не смущало. Наоборот, с каждым днем мечник все больше входил во вкус, отвешивая шутки направо и налево. Жизнь его налаживалась, хотя многие вокруг становились мрачнее день ото дня.

***

Прекрасен. Прекрасен, как закат над Дахэ. Ловок в обращении с мечом и людьми. Должен быть таким. Как и каждый Хранитель. Вести за собой. Вдохновлять. Не все решает сила оружия. Иногда победа достигается словом. Победа не в битве, но в войне.

Прижалась к Возлюбленному. Потянулась. Почувствовала тепло руки на шкуре.

Еще чуть-чуть, и будет стоять рядом. Станет поддержкой и опорой. Направит в сторону Судьбы. Той, ради которой появился на свет. Той, что ждет от него. Той, которая может все изменить.

***

Нестройная мелодия разносилась над опушкой леса. Цзиньлун примостился у дерева и наигрывал на флейте мотив, пришедший в голову во время очередного перехода. Его совершенно не интересовало, будут ли слушатели и что они подумают. Мечнику хватало Гао и Сяо, подмигивающих из-за деревьев со стороны серпа. Лули, примостившаяся рядом и обернувшаяся хвостом, казалось, думала о чем-то своем и вовсе не обращала на него внимания. Руки слушались плохо, и Цзиньлун решил, что будет практиковаться чаще.

Впрочем, занятие это ему вскоре надоело и он решил пройтись, пока всё вокруг еще не погрузилось в кромешную тьму. Военный лагерь жил своей обычной жизнью. В воздухе витал аромат походной кухни. Солдаты чистили оружие, штопали одежду или занимались хозяйством. Завеса застыла над ними, словно вылепленная из воска, и никто, казалось, не обращал внимания, как она играет кобальтом и сандалом. Цзиньлун, однако, залюбовался. Дым костров поднимался к небу, будто сам лагерь протягивал к нему свои призрачные пальцы. Где-то вдалеке запела птица, и вслед за этим звуком мечник услышал женские всхлипы.

Прислушавшись и оценив направление, Цзиньлун свернул в лес. Плакала Сяомин. Она сидела на земле, обхватив колени руками и пряча лицо в складках одежды.

– Что случилось? – спросил мечник, подойдя ближе.

– Н-ничего… – ответила Сяомин.

– Так не бывает, – усомнился Цзиньлун.

Она пожала плечами и громко вздохнула.

– С каждым днем мы все дальше от дома, и… вокруг столько крови и насилия. Я думала, что увижу мир, и я увидела его. Но он совсем не такой, каким я его себе представляла. В Вангджакуне прошла почти вся моя жизнь. Там я потеряла друга и… любимого. Но там я была своей, а здесь… теряю себя. Я не понимаю, зачем все это, не понимаю, как с этим жить. Раньше я воевала с отцом, но теперь вижу, что он был по-своему прав… Старался меня уберечь…

Цзиньлун подумал, что уже говорил ей это когда-то, но не стал напоминать, а лишь сдержанно кашлянул.

– А еще эти либеры… – продолжила Сяомин, вытирая слезы. – Иногда мне кажется, я совсем их не понимаю. Они живут не так, как мы, не так, как мы, носят одежду, иначе называют Светила, а мои поговорки остаются для них загадкой. Я сказала Гнею, что хотела бы, чтобы мой сын стал драконом, а тот решил, будто я хочу проклясть собственного ребенка. Для него дракон – символ хаоса, для меня – успеха и уважения. И в этот момент я подумала, что несу окружающим только боль. Моя мать погибла. За ней смерть забрала Юншена. Мы так и не знаем, что сейчас с Юйлуном… Может быть, я не умею больше любить?..

Сяомин замолчала, уставившись куда-то вдаль.

– Мудрецы говорят: только познав горечь, становишься лучшим из людей, – тихо произнес Цзиньлун, присаживаясь рядом. – Я понимаю твои чувства. Когда-то мне тоже казалось, что я несу людям только страдания.

Сяомин подняла заплаканное лицо:

– Ты? Н-но почему?

Некоторое время Цзиньлун молчал, разглядывая свои руки. Они были худыми и мозолистыми. Достаточно ловкими, чтобы играть на флейте, и достаточно сильными, чтобы управляться с мечом. Наконец, тяжело вздохнув, он решился.

– Это произошло очень давно. Тогда я был еще совсем маленьким. Родителей своих я не знал, а жил с учителем и тетушкой Джи. Как-то на нашу деревню напала банда разбойников. Учителя не было, тетушка спрятала меня в подвал, а сама осталась наверху, чтобы отвлечь бандитов. Один из них завалился в дом и начал угрожать тетушке Джи. Сидя в подвале, я наблюдал за этим через щели в досках. Когда он начал ее бить, я не смог оставаться на месте. Подхватил меч – уж не знаю, каким чудом он там оказался, – и вылез наружу. В удар я вложил все силы. Меч пронзил бандита насквозь…

Цзиньлун снова посмотрел на руки, словно кровь от того убийства все еще была на них.

– К сожалению, я ударил слишком сильно. Клинок пригвоздил к полу не только бандита, но и тетушку Джи… Тогда я понял, насколько тонка грань между самозащитой и убийством. И это понимание осталось