И сгустился туман - Джули Си Дао

из тех, кто легко уступает, поэтому подаюсь вперед и заявляю права на рот Влада, не обращая внимания на клыки. Один из них прокалывает нежную слизистую с внутренней стороны моей губы, и Влад тут же всасывает алую бусинку выступившей крови.

– Дай мне то, что дал Джонатану, – снова выдыхаю я и опускаю руку к его паху, где предсказуемо нахожу твердый бугор.

Влад ерзает подо мной, избавляясь от ткани, разделяющей наши тела.

– Еще одна просьба?

– Нет. Приказ. Не чувствуешь разницы?

Его лицо каменеет.

– У тебя нет надо мной власти, – цедит он сквозь зубы, однако его действия свидетельствуют об обратном. Крепкие руки подхватывают меня под ягодицы и поднимают в воздух, так что я зависаю, беспомощно прижимаясь к нему, мои глаза всего на дюйм выше его глаз. – Артур – ничтожество, – рычит он. – Ты не будешь ему принадлежать. Ты будешь только моей. Поняла?

Мое тело вожделеет Влада. Я отчаянно стараюсь найти опору, но он усиливает хватку.

– Люси, ты меня поняла? – Его голос – как сталь.

– Поняла, – лепечу я.

Он улыбается, радуясь, что пытка почти свела меня с ума.

– Кому ты принадлежишь? – вопрошает он. – Отвечай, иначе награды не будет.

Даже в пылу страсти, даже на волнах наслаждения я мысленно говорю: «Только себе. Я принадлежу себе самой». Но Влад смотрит на меня в упор, взгляд его глаз с кровавыми кольцами вокруг зрачков жесток и беспощаден, а я сгораю от желания получить то, что он может дать.

– Я принадлежу тебе, Влад, – тяжело дыша, отвечаю я. – Я твоя, возьми меня.

Он ловко опускает меня, и я вскрикиваю от облегчения и удивления, когда он с невероятной силой насаживает меня на себя, едва не проткнув насквозь. Боль терпимая, никакого сравнения с укусом, но главное ощущение – лютый, чужеродный, дьявольский холод. Я не могу назвать это иначе как вторжением. Влад замирает, давая мне время привыкнуть к его ледяному стержню внутри моего бушующего пламени. Я нерешительно двигаю бедрами, покачиваюсь назад-вперед и, к своей вящей радости, слышу утробный, болезненный стон. А ведь кто-то говорил, дескать, я над ним не властна.

Влад приближает губы к моему уху:

– Я поймал тебя на слове.

А затем он приподнимает меня и снова сажает на себя, грубо, жестко. Я не сдерживаю крика – мое тело принимает его, мышцы сокращаются в спазмах удовольствия. Он раз за разом повторяет движение в медленном и ровном ритме, и, как в ночь нашего дуэта на арфе, мне кажется, будто я с безумным рвением взбираюсь вверх по холму, предвкушая головокружительный спуск с другого склона. Я уже почти на вершине и вот-вот ринусь вниз… как вдруг Влад останавливается. Он опять приподнимает меня – немного, чтобы я продолжала ощущать между ног ледяное острие. Я испускаю стон и в исступлении бьюсь о его широкую грудь, требуя завершения, однако он лишь смотрит мне в глаза.

– Я спрошу тебя о том же, о чем спрашивал в ту ночь на террасе. – Влад тяжело дышит, его руки – словно тиски. Холодные черные глаза обводят мое лицо. – Ты действительно этого желаешь? Хочешь, чтобы я тебя укусил?

Я утратила последнее достоинство. Притворяться ни к чему. Я отдала Владу то, что порядочная девушка хранит для мужа, сама предложила сорвать мой цветок. Я приняла решение, и ему об этом известно – я поняла это по презрению, блеснувшему в его взгляде, – неприятию моей решимости отстоять свое право выбора. Однако он хочет услышать мое согласие: чтобы скрепить нашу связь, оно должно прозвучать, как произнесенное в ночи заклинание.

И хотя мой разум заволокло пеленой страсти, какая-то его часть, видимо, продолжает работать, и до меня доносится собственный голос:

– Я желаю обрести бессмертие. Хочу испытывать наслаждение, не страдать, как в прошлый раз, и не заставлять моих близких волноваться. Ты все это обещаешь?

Он не обещает, лишь выжидающе смотрит на меня. А я зашла слишком далеко и слишком жажду всего, что он мне дал и что еще может дать, и поэтому произношу:

– Да. Да, Влад, я хочу, чтобы ты меня укусил.

Он резко опускает меня, мы опять сливаемся воедино. Я скольжу вниз, задыхаясь от восхитительного леденящего холода, в то время как Влад нацеливает клыки на мое горло и безжалостно вонзает их в отметины от первого укуса. Вспыхивает боль – разумеется, боль есть, острая, жгучая, но не такая невыносимая, как раньше. Сегодня я вся сосредоточена на соприкосновении наших обнаженных тел, и когда, сделав мощное крещендо, ледяной шок достигает вершины, я с криком лечу вниз. Влад не отнимает рта от моего горла, лениво пьет и только потом втягивает клыки. Мы все еще держим друг друга в цепких объятьях и долгое время остаемся неподвижны.

Вокруг начинают медленно проступать очертания церковного кладбища. Положив голову на плечо Влада, я обвожу мутным взглядом ряды могил за его спиной – безмолвных свидетелей тому, что мы сделали. Тому, что я сделала, охотно и истово. Семейный склеп рода Вестенра тоже видел гибель моей добродетели и прежней жизни. Я глажу Влада по голове, погрузив пальцы в мягкие волосы. Руки и ноги ослабели и налились тяжестью.

– Ты ненавидишь меня за мой выбор? – шепотом спрашиваю я.

– А если и так, разве это имеет значение? – усмехается он.

– Нет. – Я отстраняюсь и ошеломленно смотрю на него. Его губы перепачканы моей кровью.

– Ты – единственная за все время, кто потребовал его обратить, – признает Влад. Лицо его остается бесстрастным. – Все остальные кричали, сопротивлялись, молили о пощаде. Пытались убежать. Но ты сама попросила об этом, и что же, ждешь моего одобрения?

– Нет, только понимания.

Кончиками ледяных пальцев он проводит по моей щеке.

– Люси…

И вдруг ночь прорезает истошный вопль.

Моргнув, я обнаруживаю, что Влад исчез. Я лежу навзничь на холодной скамье. Поворачиваю голову набок и вижу Гарриет, которая бежит по дорожке между могилами, разрывая туман. У скамейки она поднимает надо мной фонарь и, всхлипывая, восклицает:

– Мисс, мисс, как вы? Я видела волка, огромного, страшного волка! Он несся прямо ко мне, а потом перепрыгнул через меня и скрылся… Он… Вы… Мне показалось… – Гарриет осекается и, обведя меня взглядом, широко распахивает глаза от ужаса.

Когда доктор Ван Хелсинг переливал мне кровь, я чувствовала, будто парю над собственным телом и наблюдаю за происходящим откуда-то сверху. Сейчас это ощущение возвращается, как если бы туман поднял меня в ночной воздух. Я ясно вижу себя глазами камеристки: длинные волосы спутаны, согнутые в коленях ноги широко раздвинуты,