И сгустился туман - Джули Си Дао

– А что за разговоры о вашем возвращении в Америку?

Он шутливо притопывает каблуками:

– Этим ногам, маленькая мисс, нужно двигаться. Я соскучился по огромному небу, о котором не так давно вам рассказывал. На ранчо всегда найдется работа. Вдобавок я и без того слишком задержался в Англии, злоупотребляя гостеприимством нашего славного доктора Джека.

– Едва ли это так – я имею в виду ваши слова о злоупотреблении гостеприимством. Думаю, останься вы здесь хоть на год, Джек был бы только счастлив. Как и все остальные.

В уголках глаз Квинси разбегаются веселые морщинки.

– Какой лестный комплимент!

Я протягиваю руку, и он обхватывает мою ладонь теплыми пальцами.

– Я буду скучать по вам, Квинси Моррис, – с болью в сердце говорю я. – Вы – лучик солнца. Вы ободряли и веселили меня, и я всей душой хотела бы еще разок с вами станцевать.

– Вы разве забыли? – озадаченно спрашивает он. – На следующей неделе – ваша свадьба, на которую вы меня пригласили. Уверен, мистер Холмвуд не будет жадничать и позволит мне сплясать джигу с его невестой.

Я сглатываю, удерживая слезы.

– Едва ли ваши ожидания оправдаются. Я о свадьбе. У меня предчувствие, что этому не бывать.

Лицо Квинси омрачает тень тревоги.

– Люси, что вы такое говорите? В такой женщине, как вы, слишком много жизни, чтобы поддаться унынию из-за небольшой неприятности. Я понял это с первого взгляда. «В этой девушке есть твердость духа», – сказал я себе. Вы все преодолеете, а уже эту напасть – тем более.

Я невольно улыбаюсь:

– Считаете, я обладаю твердостью духа? Вы, с вашей храбростью и вашими револьверами, вправду так думаете?

– Да, ваша твердость духа просто невероятна, – серьезно кивает Квинси. – Это качество присуще не только ковбоям.

– Как бы я хотела излить вам душу. Что-то мне подсказывает, что вы бы меня не возненавидели и поняли лучше, нежели кто-либо другой – доктор Ван Хелсинг, мама, Джек или даже мой дорогой Артур.

– Вы можете поделиться со мной всем чем угодно. Клянусь, я никогда вас не возненавижу!

Но я боюсь и вообразить, что это открытое, честное лицо исказится презрением. Я не вынесу, если Квинси отшатнется от меня в омерзении от моего вида и сделанного мной выбора.

– Не могу. Мне не хватит смелости, и я не хочу запомниться вам такой. Я хочу, чтобы вы скакали на коне по бескрайним просторам заросших травой прерий и вспоминали девушку, с которой танцевали на балу, женщину, наделенную твердостью духа. Кто знает, может, я буду взирать на вас с ваших синих техасских небес.

– Люси, – на лице Квинси проступает понимание. – Вы со мной прощаетесь?

Кажется, мое сердце сейчас разорвется от боли.

– Да, прощаюсь, – подтверждаю я. – Сколько бы в меня ни вливали кровь, сколько бы ни давали лекарств, пятно с моей души смыть невозможно. Квинси, я умираю…

– Вы мелете чепуху, – строго произносит он, хоть я и замечаю, что теперь его взгляд иначе оценивает мою бледность и слабость. Вид у меня, должно быть, ужасный – больная, измученная, не мывшаяся целую неделю. – Люси, все, что вы говорите, – неправда. И чтобы доказать вам, что я в это не верю, я отдам вам на хранение кое-что, что вы мне вернете, когда мы будем танцевать на вашей свадьбе. Договорились? – Квинси достает из нагрудного кармана три маленьких предмета и кладет их мне в ладонь.

Я смаргиваю слезы, и когда зрение проясняется, вижу круглый и гладкий серый камушек с алыми и золотыми прожилками, обгорелый кусочек серебра и темный, плоский кусок кремня треугольной формы, заостренный с одной стороны.

Квинси указывает на камушек:

– Это – частичка моей родной земли. Той, где обосновалась моя семья, открыто и свободно, через много лет после того, как наших предков силой увезли в страну, которой не нужны были они сами, а были нужны только их руки. Это, – он дотрагивается до кремня, – наконечник индейской стрелы, подарок одного великого человека. А это – пуля, которую я вытащил из собственной ноги после стычки с бандитами. Американский Запад столь же опасен, сколь и красив, – прибавляет он, криво усмехнувшись при виде моего потрясения.

Подушечкой большого пальца я осторожно глажу предметы, понимая, насколько они важны, и ощущая их вес в ладони.

– В путешествия я беру с собой много разных талисманов, но эти всегда держу у сердца. Вот здесь. – Квинси похлопывает себя по широкой груди. – Камень напоминает мне о том, что значит родной дом и чего стоило моей семье его обретение. Наконечник стрелы велит не забывать, что земля, на которой я стою, была отобрана у другого народа. Пуля же помогает помнить, что человеческая жизнь может оборваться в один миг. – От нахлынувших чувств голос Квинси звучит хрипло. – Это символы верности, уважения и силы. Выберите один для себя.

– Квинси, я не могу забрать их у вас…

– Я не отдаю вам свои талисманы, – со всей серьезностью произносит он, – просто вы возьмете один из них на хранение, а через неделю вернете. Знаю, вы – женщина слова, так что уж постарайтесь сдержать обещание, слышите? Эти предметы, воплощающие для меня родной дом, семью, Божью любовь и благословение, не раз спасали мою шкуру. Пускай же один из них послужит оберегом и вам.

Я снова провожу пальцем по обожженной огнем пуле, Квинси кивает и прячет обратно в карман камушек и наконечник стрелы.

Человеческая жизнь может оборваться в один миг.

– Люси, что с вами? – встревоженно спрашивает Квинси, глядя, как мое хрупкое тело сотрясается в рыданиях от проявленной ко мне доброты и доверия.

Сжав в ладони пулю, я горько, безутешно плачу, тоскуя по жизни, которой никогда не хотела, которую отталкивала обеими руками, и сквозь слезы вижу, как Квинси направляется к двери, чтобы позвать Джека. Следом появляется и Артур; он в пальто – наверное, только что с дороги. Артур подбегает ко мне и крепко обнимает, не обращая внимания на призыв Джека быть поосторожнее.

– Тише, любимая, тише, не надо так плакать, – бормочет Артур. – Я здесь, рядом.

– Она как будто бы прощалась со мной, – тихо говорит Квинси Моррис, беспомощно уронив руки по бокам. – Начала нести всякий вздор, и я испугался.

Джек заглядывает через плечо Артура, аккуратно, по очереди, приподнимает мне веки, проверяет пульс.

– Она впервые так долго находится в сознании, однако сердце работает чуть лучше.

– Когда она пришла в себя? – осведомляется Артур. – Я что-то пропустил?

– Очнулась полчаса назад. Попила воды, но ничего не