Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

— Так и думал. Передайте Волковой, что я оценил её педагогический талант.

— Обязательно, профессор.

Он поставил размашистую подпись в моём зачётном листе и протянул его мне.

— Автомат Ваш. Идите. И больше не опаздывайте — в следующий раз могу и не смилостивиться.

— Спасибо, профессор! — я вскочил так резко, что стул едва не опрокинулся. — Спасибо огромное!

— Бегите уже, — он махнул рукой, и в этом жесте мне почудилось что-то почти отеческое. — У Вас там дальше Вайс. И не опаздывайте к нему, он этого не любит. В отличие от меня, он не прощает.

Я вылетел из аудитории с лёгким сердцем и глупой улыбкой на лице. Первый зачёт сдан! Автомат! В кармане!

В коридоре я остановился, прислонился к стене и перевёл дух. Голова кружилась от адреналина, усталости и внезапно нахлынувшей эйфории. В груди распускалось тёплое, приятное чувство — я справляюсь. Я реально справляюсь.

— Катя, — прошептал я, доставая коммуникатор. — Ты гений. Первый зачёт в кармане.

Сообщение улетело, и почти сразу пришёл ответ: «Я же говорила. Давай дальше, герой. Вайс ждать не будет »

Я улыбнулся, спрятал коммуникатор и рванул дальше. Впереди было ещё пять зачётов. Но теперь я точно знал — у меня всё получится.

От автора: Автомат? Да. Это считается своего рода автоматом. Потому что полная сдача зачёта чуть ли не равняется экзамену. Если преподаватель чувствует, что ты знаешь материал, то он поставит тебе сразу отметку.

Почему герои сдают в разное время? Чтобы разбить группы студентов, которые образовались. Дабы не дать им списать или как-то подсказать друг другу.

* * *

Я нёсся по коридору, чувствуя, как лёгкие начинают гореть огнём после первого же спринта. Адреналин всё ещё бушевал в крови после удачной сдачи Торрену, но впереди был Вайс — а это значило, что расслабляться рано. Я свернул за угол, даже не сбавляя скорости, и…

Ба-бах!

Мы столкнулись с Громиром так, будто встретились два поезда на полном ходу. Я отлетел к стене, приложившись плечом и едва не сбив с креплений какой-то древний портрет. Громир, несмотря на свои габариты, тоже покачнулся, но устоял, только папка в его руках жалобно хрустнула.

— Громир! Ты куда прёшь⁈ — заорал я, потирая ушибленное место. — Глаза разуй!

— Роб! — он выглядел ещё хуже меня. Если я был просто взлохмачен, то Громир напоминал человека, который только что выбрался из эпицентра магического взрыва. Рыжие волосы торчали во все стороны, под глазами залегли тени, рубашка наполовину выбилась из штанов, а в руках он сжимал ту самую папку так, будто от неё зависела его жизнь. — Я к Вайсу! У меня сейчас зачёт! Я проспал!

— Я тоже к Вайсу! — я выровнялся, одёргивая рубашку и понимая, что выгляжу немногим лучше. — Бежим вместе!

Мы рванули по коридору, распугивая редких старшекурсников, которые с испуганными лицами жались к стенам. Наверное, со стороны мы выглядели как два безумца, которым черти поддали. Топот наших ног гулким эхом разносился по пустым коридорам, где-то впереди хлопнула дверь — видимо, кто-то решил не рисковать и спрятаться от нашего стихийного нашествия.

На бегу Громир пытался рассказать, что он не готов, что ничего не учил, что Вайс его убьёт, закопает и сверху посадит что-нибудь ядовитое. Голос его срывался от паники, и он то и дело спотыкался на ровном месте.

— Да не ной ты! — крикнул я, пытаясь отдышаться. — Катя сказала, что Вайс просто конспекты проверяет! У тебя есть конспекты?

— Есть! — Громир с надеждой похлопал по папке, которая от его энергичных движений грозилась рассыпаться. — Я их у Зигги списал! Но там, кажется, половина не та… Или не того века… Или вообще по другому предмету…

— Лучше, чем ничего! — рявкнул я, ускоряясь.

Мы влетели в 115 аудиторию ровно в 10:31. Опоздали на минуту. Одну проклятую минуту, которая могла стоить нам всего.

В аудитории было тихо. Подозрительно тихо. За столом восседал профессор Вайс — низенький, кругленький, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Он сидел, сложив пухлые ручки на столе, и смотрел на нас с таким выражением, будто мы принесли ему не зачётные листы, а дохлую крысу. Или даже не одну, а целую коллекцию.

— Арканакс. Громов. — Он произнёс наши фамилии с таким смаком, будто пробовал их на вкус и находил отвратительными. — Опаздываете.

Голос у Вайса был тихий, но в этой тишине он звучал как гром среди ясного неба.

— Простите, профессор, — выдохнул я, пытаясь выровнять дыхание и придать голосу максимальную убедительность. — Зачёт у профессора Торрена затянулся. Вы же знаете, он любит, чтобы всё было подробно.

Вайс подозрительно сощурился. Его маленькие глазки буравили меня, пытаясь найти признаки лжи. Но, видимо, имя Торрена возымело действие — конкуренция между преподавателями была священна.

— Садитесь, — буркнул он, махнув рукой в сторону парт. — Конспекты на стол.

Мы плюхнулись за первые попавшиеся парты, с грохотом отодвигая стулья. Я выложил перед собой три толстых тетради с конспектами — идеальные, аккуратные, с цветными пометками. Катя постаралась. Громир с надеждой водрузил на стол свою папку, из которой тут же вывалился один лист и плавно спланировал на пол.

Вайс поднялся и медленно, с чувством собственного достоинства, прошёлся между рядами. Он заглядывал в тетради студентов, хмыкал, иногда останавливался и вчитывался в строчки. До нас дошёл не сразу. Он словно смаковал наше ожидание.

Когда он остановился рядом с Громиром, в аудитории повисла такая тишина, что было слышно, как скрипят перья в руках других студентов.

Вайс взял папку, полистал её, нахмурился, полистал ещё раз. Издал звук, похожий на кашель, смешанный с хрипом. Громир побледнел так, что даже веснушки, кажется, исчезли.

— Громов, — протянул Вайс, — это что?

— Конспекты, профессор, — Громир смотрел на него глазами нашкодившего щенка, который только что разгрыз любимые тапки хозяина.

— Это, — Вайс ткнул пальцем в лист, исписанный аккуратным почерком Зигги, — написано по истории магии четвёртого века. Про междоусобные войны вампиров и оборотней. А у меня, — он поднял глаза на Громира, — курс — магия девятого века. Золотой век артефакторики. Вы понимаете разницу?

Громир открыл рот, закрыл, снова открыл. Издал какой-то писклявый звук.

Я замер, чувствуя, как для друга сейчас решается судьба.

— Но… — наконец