Возвращение Тени - Джон Рональд Руэл Толкин

дальней родни), особенно по Тукам, но что именно под этим разумели, было неясно. Может, имели в виду таинственные отлучки из дому и странную привычку Бильбо и его поощрённых юных друзей бродить по всему Ширу в неопрятной одежде.

По мере того как шло время, предметом толков сделалась и затянувшаяся бодрость, чтобы не сказать моложавость, господина Бильбо Бэггинса. В девяносто он казался почти таким же, как всегда. В 99 его начали звать «хорошо сохранившимся», но «неизменным» было бы вернее. Тем не менее в том году он удивил всех, заметно переменив свои привычки: он усыновил как наследника любимого и наиболее вполне «поощрённого» племянника, Бинго. Бинго Бэггинсу было тогда всего-навсего 27,[4] и, строго говоря, он был не племянником Бильбо (титул, что тот употреблял довольно вольно), но и двоюродным, и троюродным братом, в каждом случае на колено ниже,[5] однако у него был тот же день рождения, 22 сентября, что и у Бильбо, что казалось добавочной связью между ними.[6] Он был сыном бедной Примулы Брендибак и [> что вышла поздно и за неимением лучшего за] Дрого Бэггинса (троюродного брата Бильбо, но в остальном вовсе незначительного).

В «Вопросах и переделках», заметка 2, мой отец сказал, что «слишком привык к Бинго», чтобы менять его имя на Фродо, но теперь он следовал предложениям той заметки — что от Болджер-Бэггинса («плохого имени») надо избавиться и что Бинго должен быть Бэггинсом сам по себе. Дальше в этом отрывке Дрого перенимает молвой пущенный несчастный случай с лодкой на Брендивайне у Ролло Болджера (см. с. 37): «иные говорили, что Дрого Бэггинс умер от переедания, гостя у старого обжоры Горбодука; другие говорили, что лодку потопил его собственный вес». Теперь рассказано, что Бинго было тогда двенадцать лет и что после он жил по большей части с дедом [Горбодуком Брендибаком, с. 37] и сотней с лишком родичей матери в Большой Норе Баклбери,[7] родовом и весьма переполненном жилище общительных Брендибаков. Но его наезды к «дядюшке» Бильбо делались всё чаще, пока наконец, как сказано, Бильбо не усыновил его, когда тому было 27.

Но всё это была старая история. За последние 12 лет народ привык к тому, что Бинго рядом. Ни Бильбо, ни Бинго не делали ничего возмутительного. Их вечеринки бывали порой малость шумны (и не слишком разборчивы), пожалуй, но хоббиты не против такого шума время от времени. Бильбо — теперь в свой черёд «поощряемый» Бинго — тратил деньги вольно, и богатство его сделалось местной легендой. Поговаривали, что бо́льшая часть Холма полна туннелей, набитых золотом и серебром. И вот вдруг объявили, что Бильбо, быть может, поражённый любопытством числа 111, замышляет нечто совсем необычное по части дней рождения. 111 — почтенный возраст даже для хоббита.[8] Понятно, языки заработали, всколыхнулись старые воспоминания, пробудились новые ожидания. Богатство Бильбо прикинули заново… (и т. д. как прежде, см. с. 30).

В рассказе о наездах и отъездах у Бэг-Энда есть несколько небольших изменений. Люди и повозка, расписанная буквой D (с. 20, 30), убраны, как предложено в «Вопросах и переделках» (заметка 1), но эльфы, как и гномы, всё ещё упомянуты. Связки фейерверков были помечены не только большим красным G, но и — «То был знак Гэндальфа» (та же руна стоит в его письме в Бри и в записке, оставленной на Заверти). Введены разочарованные дети, что получили монетки, но не фейерверки (FR, с. 33), и вот теперь наконец появляется «короткая беседа между Гэндальфом и Бильбо внутри Бэг-Энда», набросанная в плане на с. 233.

Внутри Бэг-Энда Бильбо и Гэндальф сидели у открытого окна гостиной, что глядела на запад, в сад. День клонился к вечеру, ясный и мирный; цветы были красны и золоты; львиный зев, и подсолнухи, и настурции, что вились по всем дерновым стенам и заглядывали в окна.

— Как ярок твой сад! — сказал Гэндальф.

— Да, — сказал Бильбо. — Я и впрямь очень люблю его, и весь милый старый Шир, но, думаю, пора пришла.

— Так ты намерен продолжать свой замысел? — спросил Гэндальф.

— Да, намерен, — ответил Бильбо. — Я наконец решился. Мне и впрямь надо избавиться от Него.[9] «Хорошо сохранившийся», как же! — фыркнул он. — Да я весь какой-то истончившийся — будто растянутый, если понимаешь, о чём я: как бечёвка, что не вполне обхватывает свёрток, или — или — как масло, размазанное по слишком большому куску хлеба. А это неправильно.

— Нет! — сказал Гэндальф задумчиво. — Нет. Смею думать, твой замысел — лучший, по крайней мере для тебя. По меньшей мере сейчас я не знаю ничего против него и не могу придумать ничего лучше.

— Да, пожалуй, это покажется малость тяжким для Бинго, — сказал Бильбо. — Но что я могу? Уничтожить его я не могу, а после того, что ты мне рассказал, и выбрасывать не стану, но оно мне не нужно, по правде, я его больше не выношу. Но ты ведь обещал мне, не так ли, приглядывать за ним и помочь ему, если понадобится, позже? Иначе, конечно, пришлось бы мне.

— Я сделаю для него что смогу, — сказал Гэндальф. — Но надеюсь, ты побережёшь себя.

— Беречь себя! Мне всё равно! — сказал Бильбо, а затем, вдруг перейдя на стихи (как делалось у него всё более привычным), он продолжал тихим голосом, глядя в окно с отрешённым взором:

[«Дорога…» и т. д., как в II.5.]

(Это отсылка к машинописи «Трое — компания», с. 53.) Весь этот новый отрывок, начиная со слов «Мне и впрямь надо избавиться от Него», был вычеркнут карандашом и помечен «Позже» (см. с. 237 и 239–240).

Текст продолжается: «Ещё больше повозок вкатилось в гору на следующий день, и ещё больше. Может, и было какое ворчание насчёт „местной торговли“» и т. д. (с. 20). С этого места в четвёртой версии (по сути той же, что третья и вторая, с. 31, 38, и что FR) пятая, разумеется, по большей части следует старым черновикам, причём «Бинго» меняется на «Бильбо», где нужно. К гостям на отборном званом ужине теперь добавлены члены семейств Гокроджер[10] (Гудбоди в FR) и Брокхаус: последние «жили вовсе не в Шире, а в Комбе-под-Бри, деревне на Восточной Дороге за Брендивайном. Считалось, что они отдалённо в родстве