Любимая таю императора - Вера Ривер

Через пять минут все готовы.

Окаяма-сан несёт деревянный ящик лекаря — потёртый, с железными уголками.

Дзиро тащит бамбуковые носилки — лёгкие, но прочные, с натянутой парусиной цвета старой соломы.

Двое крестьян — один ведёт лошадь, низкорослую, с тяжёлыми боками, рабочую. Второй держит два дымных факела.

— Оставайся здесь, — говорит мне Окаяма-сан негромко, но веско. — Отдохни. Жена даст чаю. Ты только помешаешь.

Хочу возразить — хочу ехать, быть там, когда найдут Рэна, видеть своими глазами, что он ещё дышит. Но он прав. Я бесполезна сейчас. Груз, а не помощь.

Киваю молча.

Они уходят быстро, не оглядываясь.

Факелы удаляются, становятся двумя оранжевыми точками в темноте, потом тонкими нитями света. Потом исчезают за поворотом, где дорога ныряет в бамбуковую рощу.

Жена лекаря зовёт меня внутрь. Даёт воды умыться. Чаю горячего — простого, крестьянского банча с запахом жареного риса. Сижу на дзабутоне с вышитыми журавлями, держу чашку дрожащими руками. Жду.

Время тянется — вязкое, тягучее, как нагретый мёд. Не знаю сколько проходит. Полчаса? Час? Больше?

Пью чай — она подливает молча, не задавая вопросов. Считаю трещины на белёной стене — длинные, как молнии. Сорок три штуки. Пересчитываю — сорок пять. Ошиблась.

За окном светлеет постепенно. Небо из чёрного, как тушь, становится тёмно-синим, потом серым, как мокрая бумага. Полоска света на востоке проступает бледным, холодным пятном. Рассвет подбирается.

Слышу снаружи топот копыт по утоптанной земле, мужские голоса приглушённые, осторожные.

Поднимаю голову. Жду. Не встаю — ноги не держат.

Дверь распахивается.

Они вносят его.

Дзиро и старший крестьянин держат носилки за ручки. На носилках — тело, накрытое какой-то грубой тканью. Рэн. Лицо видно — бледное, губы посинели.

Окаяма-сан идёт следом, несёт свой ящик. Лицо усталое, каменное.

Они осторожно, почти благоговейно опускают носилки на пол. Потом берут Рэна — двое за плечи, двое за ноги — и переносят на футон, уже расстеленный посреди комнаты. Там, где свет ярче всего от масляных ламп, расставленных по углам. Пять ламп — расточительство для деревенского дома.

Укладывают его на спину. Голова на маленькой жёсткой подушке.

Я всё ещё на коленях. Смотрю на его лицо.

— Он жив? — спрашиваю, и голос чужой, хриплый.

Окаяма-сан опускается рядом. Прикладывает два пальца к шее Рэна — ищет пульс.

Молчание длится вечность.

Потом кивает:

— Жив. Едва. Но жив.

Выдыхаю.

Только сейчас замечаю — двое других мужчин вышли. Вернулись без носилок. Стоят у двери. Лица мрачные, опущенные.

— А где... — начинаю. Голос обрывается. — Где О-Цуру? И извозчик?

Окаяма-сан не смотрит на меня. Начинает доставать из ящика склянки, ткань.

— Снаружи, — говорит один из крестьян глухо. — У стены дома. Мёртвых в дом не вносят. Нельзя. Осквернение.

Мёртвых.

Значит, точно мертвы. О-Цуру, которая молилась до последнего. Старик-извозчик, который всю дорогу молчал.

Лежат снаружи. У стены. Как мешки с рисом.

Проглатываю комок в горле. Киваю.

— Понятно.

Больше нечего сказать.

Окаяма-сан достаёт большие ножницы, с загнутыми концами. Начинает разрезать кимоно Рэна — от ворота вниз, вдоль по центру.

Ткань тёмная, пропитанная кровью, присохла к коже. Отлипает медленно, с тихим чавкающим звуком. Стягивает с плеч осторожно. Потом пояс, тоже в крови. Снимает хакама. Потом нагадзюбан — нижнее кимоно, когда-то белое, теперь красное.

Рэн лежит почти обнажённый, только в фундоси* (набедренной повязке) остался.

Я никогда не видела его раздетым. Ни разу. Я не разглядывала. Не пыталась подсмотреть.

Теперь вижу.

Тело худощавое, жилистое. Мышцы сухие, жёсткие — как у человека, который тренируется каждый день, но ест мало. Рёбра проступают. Шрамы — много шрамов. На плече — длинный, белый. На руках — короткие, параллельные. На груди — круглый, как от ожога.

И татуировка.

Вижу её — и дыхание застревает.

Змеи. Чёрные змеи, переплетённые в клубок. Начинаются на груди — под левым соском, спускаются вниз, закручиваются вокруг живота. Продолжаются ниже — скрываются под краем фундоси, уходят на бёдра. Головы змей направлены вверх — одна к шее, две к плечам. Глаза красные — единственный цвет в татуировке. Пасти открыты, клыки оскалены.

Красиво. Жутко. Завораживающе.

И все сразу понимают.

Окаяма-сан замирает — руки застывают над раной. Дзиро, который как раз входит с кипятком, останавливается на пороге. Роняет взгляд на татуировку. Глаза расширяются.

Крестьяне переглядываются. Один делает шаг назад, к выходу.

Тишина длится пять секунд. Десять.

Потом Окаяма-сан медленно выдыхает. Продолжает работу, как будто ничего не случилось. Но руки дрожат. Едва заметно, но дрожат.

Я смотрю на татуировку. Потом на лицо Рэна. Потом снова на змей. Красиво и страшно одновременно — завораживает, не отпускает взгляд.

Работа мастера. Дорогая работа. Такую делают месяцами, может быть годами. Каждая линия требует сотен уколов иглы, каждая чешуйка — боль и кровь. Это не просто украшение. Это знак. Печать.

Знак шиноби.

Ниндзя.

Не самурай. Никогда не был самураем.

С Огуро связан не честью — деньгами. Контрактом. Работой.

Если клан Огуро падёт — Рэн не станет ронином. Не будет обязан вспороть себе живот, чтобы последовать за господином в смерть. Он просто уйдёт. Найдёт другого хозяина, другую работу. Или не найдёт — будет жить как живут шиноби без заказов. В тени.

Слышу, как Окаяма-сан резко выдыхает. Ножницы выпадают из рук, звенят о татами.

Потом лекарь медленно поднимает ножницы. Голос глухой:

— Дзиро. Воду. Ткань. Сакэ.

Сын не двигается.

— Но отец... это же...

— Знаю, — обрывает Окаяма-сан. — Делай, что сказано.

Дзиро уходит медленно, оглядываясь.

Лекарь смотрит на татуировку. Потом на меня.

— Ты знала?

Качаю головой.

— Нет. Клянусь.

Окаяма-сан кивает. Лицо каменное.

— Понятно.

Молчание. Потом крестьянин у двери — голос тихий, испуганный:

— Окаяма-сан... если не вылечим... он умрёт, и клан шиноби... они же узнают... пришлют людей...

Не договаривает.

Если Рэн умрёт — клан накажет деревню.

Второй крестьянин:

— Но если вылечим... мы же видели... все видели... шиноби не оставляют свидетелей...

Тоже не договаривает.

Если вылечат — Рэн вернётся потом. Или пришлёт других. Убрать тех, кто видел.

Проклятие: вылечишь — умрёшь, не вылечишь — умрёшь.

Все понимают.

Окаяма-сан смотрит на Рэна. На змей. На рану.

Потом на меня:

— Вылечу. Потому что если он умрёт, а ты жива — ты скажешь, что мы не помогли. И деревню сожгут. Всю.

Говорит спокойно.

Крестьяне переглядываются. Бледные. Испуганные. Но остаются.

Выбора нет.

Дзиро возвращается с тканью, сакэ. Руки дрожат.

Окаяма-сан молча берёт ткань, смачивает в горячей воде, отжимает. Начинает промывать рану. Стирает запёкшуюся кровь, грязь, пыль. Рэн стонет низко, глухо, но не просыпается. Тело дёргается, мышцы напрягаются под кожей.