Любимая таю императора - Вера Ривер

Извозчик — на спине, руки раскинуты. Глаза открыты. Стеклянные. Мухи уже нашли — ползали по лицу, по губам. Отогнала рукой. Закрыла ему глаза — веки холодные, неподатливые. Накрыла.

Обложили тела досками крест-накрест. Сверху положили камни, тяжёлые, чтобы лисы не стащили. Старые тряпки, ветошь, мешковину — всё, что нашлось. Не гроб, не могила, не кремация с благовониями и сутрами. Просто баррикада от зверей.

Сложила ладони. Прошептала:

— Наму Амида буцу. Прости, О-Цуру. Прости, что не по обычаю. Прости, что так.

Рэн стоял рядом. Молчал. Не молился — не его боги, наверное. Или у шиноби нет богов.

Но стоял. Ждал, пока я закончу.

Новый дом

Шли через деревню медленно, Рэн опирался на палку, которую я выломала из ограды. Женское кимоно с хризантемами развевалось вокруг его ног. Мы выглядели нелепо — две женщины в крестьянском, одна из которых слишком высокая, слишком широкая в плечах и слишком мрачная для женщины.

Выбрали дом на другом конце деревни — маленький, в два раза меньше дома лекаря. Никакой ниши-токонома, никаких свитков с каллиграфией. Одна комната, кухня, земляной пол в прихожей. Татами старые, потемневшие, но без дыр. Стены тонкие — слышно, как ветер гуляет снаружи. Пахнет пылью, соломой, мышами.

Дверь была заперта на деревянный засов — простой, без замка. Рэн надавил плечом. Дерево хрустнуло, засов сломался. Вошли.

Внутри — следы бегства. Футон скомканный в углу. Перевёрнутый табурет. На полке — пустые банки, одна с остатками маринованной редьки на дне. Очаг с холодной золой. Чайник — забыли, наверное. Или не поместился на телегу.

— Здесь, — сказал Рэн. Осмотрел комнату, окно, выход. — Нормально. Далеко от того дома. Дорогу видно. Если кто появится — увидим первыми.

Я расстелила футон — один, других не было. Принесла из дома лекаря второй, притащила по улице волоком. Расстелила рядом.

Рэн опустился на свой — тяжело, с выдохом. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

— Теперь ждать, — сказал.

— Сколько?

— Два дня. Три. Может, больше.

Два дня. Три. В пустой деревне, вдвоём, без гарантии, что кто-то придёт.

Сёги

Доски для сёги не было — откуда ей взяться в крестьянском доме. Но Рэн, сидя у стены на второй вечер, сказал:

— Принеси камешки. Плоские, мелкие. Штук сорок.

Не поняла зачем, но пошла. За домом нашла узкий ручей, пересохший почти, с лужицами стоячей воды между камнями, в которых отражалось вечернее небо. Набрала гладких камешков, обкатанных водой, тёплых от дневного солнца. Светлые и тёмные отдельно. Принесла в подоле кимоно — ткань оттянулась, камешки постукивали друг о друга.

Рэн взял обломок широкой плоской доски от чего-то хозяйственного. Достал из-за пояса маленький нож — я не знала, что у него есть нож. Откуда? Когда успел? Спрашивать не стала. У шиноби, наверное, нож появляется из воздуха, как у фокусников на ярмарке.

Начал чертить линии на доске — ровные, уверенные, несмотря на левую руку. Девять на девять. Поле для сёги.

Потом взялся за камешки. Брал по одному, поворачивал в пальцах — выбирал подходящий, с плоской стороной. И выцарапывал остриём ножа иероглифы. Мелко, тщательно, с той же сосредоточенностью, с которой, наверное, точил меч. Король. Ладья. Слон. Генерал. Серебро. Конь. Копьё. Пешка. Один за другим.

Я смотрела. Он работал молча — губы чуть сжаты, глаза прищурены в слабом свете масляной лампы. Как будто это важнейшее дело в мире. Не рана, не мертвецы на другом конце деревни, не люди его клана, которые могут прийти завтра или никогда. А иероглиф «конь» на речном камешке.

Стружка от камня сыпалась на татами мелкой пылью. Пахло мокрым речным песком и маслом от лампы.

— Умеешь играть? — спросил, не поднимая головы.

— Немного. Видела, как другие играют. Знаю правила. Но… не очень хорошо.

Не стала уточнять, что «другие» — это старые клиенты в борделе, которые играли между собой, пока ждали своей очереди. Я подглядывала из-за ширмы. Запоминала. Иногда один из них — пожилой торговец с добрым лицом — объяснял мне ходы. Тихо, чтобы хозяйка не услышала.

— Этого достаточно, — сказал Рэн. Положил последний камешек — пешку — на доску. Отряхнул пальцы.

Расставили фигуры. Тёмные — его. Светлые — мои. Камешки лежали на доске неровно — не гладкие деревянные фишки из дорогих наборов, а камни из ручья с корявыми иероглифами. Но доска была доской, и война была войной.

Первую партию я проиграла быстро. Он играл жёстко, без пауз, каждый ход как удар. Не давал мне думать, не давал привыкнуть.

Мои фигуры исчезали с доски одна за другой и появлялись на его стороне — в сёги захваченные фигуры становятся твоими, можно выставить их обратно куда хочешь. Это самое страшное в сёги — то, что было твоим, оборачивается против тебя.

— Ещё, — попросила.

— Можно.

Вторую партию проиграла тоже, но медленнее. Начала видеть его манеру — он всегда атаковал с левого фланга. Всегда жертвовал пешку, чтобы открыть линию для ладьи. Предсказуемо? Нет. Просто… узнаваемо. Как почерк.

Третья партия. Четвёртая. Темнело за окном, лампа горела ровно, от масла пахло чем-то ореховым.

На пятой партии он забрал мою ладью — я не увидела ловушку, простую, очевидную. Должна была увидеть. Но не увидела. Мой камешек перешёл на его сторону, выстроился в ряд с остальными захваченными.

— Это нечестно, — сказала я.

— Это единственный способ выиграть, — ответил он ровно.

— Шиноби и в сёги жульничают?

Сказала — и замерла. Слово вылетело раньше, чем успела подумать. Шиноби. Первый раз произнесла вслух. Между нами.

Рэн замер тоже. Рука зависла над доской — пальцы держали камешек-пешку на весу.

Потом он положил пешку на доску. Аккуратно, точно в клетку.

— Не жульничаю, — сказал ровно. — Считаю. Это разное.

— Разное, — повторила я.

— Да.

Снова молчание. Но другое — не тяжёлое. Осторожное. Как два человека, идущие по тонкому льду, которые наконец начали доверять тому, что лёд выдержит.

Пятую партию я тоже проиграла, но с достоинством. Его король оказался в углу, мой тоже, и несколько ходов мы кружили друг вокруг друга, как бойцы на арене, прежде чем он нашёл брешь.

— Ещё одну, — попросила.

— Последнюю, — сказал он. — Поздно.

— Последнюю, — согласилась. И, помедлив: — На желание.

Рэн поднял глаза. Посмотрел на меня — тем самым своим долгим, внимательным взглядом.

Молчание.

Потом кивнул. Один раз.

Расставили камешки. Я — первая, его очередь уступить.

Играла иначе — не знаю, что изменилось. Может быть, перестала бояться проиграть. Может, перестала думать о правилах и