Любимая таю императора - Вера Ривер

Рэн стоял у дальней стены. Одетый. Кимоно с хризантемами — то самое, женское, нелепое.

На ногах белели таби — чистые, я стирала их позавчера. Тёрла о камни у ручья, пока пальцы не заныли. Сушила на траве.

Правая рука придерживала бок — привычно, машинально, как другой человек поправляет шляпу или придерживает рукав. Левой он проверял что-то за поясом. Нож. Тот самый маленький нож, который появлялся из воздуха.

— Рэн?

Голос вышел сонным.

Он обернулся.

— За нами приехали.

Я прислушалась. И на самом краю слуха, далёко, едва различимо донёсся стук копыт по каменистой дороге. Несколько лошадей. Скрип колёс. Мужские голоса, приглушённые расстоянием.

Клан.

Рэн подошёл и сел передо мной на пятки, как садятся для чайной церемонии. Спину держал прямо — даже сейчас, даже с раной. Его лицо оказалось на уровне моего. Серый свет лежал на скулах, на шрамах, на сухих губах. На тех самых губах, которые ночью были на моих губах, на моём носу, на моей щеке, на моём виске.

— Я должен тебе ещё желания, — сказал он негромко.

Я моргнула.

— Мики, — добавил он. — Я помню.

Мики.

Моё имя. Настоящее.

Тихо. Как пароль. Как ключ от двери.

За стенами голоса зазвучали ближе. Копыта застучали громче. Кто-то крикнул — резко, отрывисто, на диалекте, которого я не разобрала.

Рэн встал. Одним движением без паузы, без боли на лице.

— Одевайся, — сказал. — Быстро.

Вышел. Бесшумно.

За стеной звучал его голос — жёсткий, командный, чужой. Язык клана. Ответы, приказы, порядок.

Я встала. Оделась быстро, как он сказал.

На пороге обернулась. Комната лежала передо мной маленькая, крестьянская, бедная. Ничего особенного. Комната, в которой двое спали рядом. На разных футонах. С переплетёнными пальцами.

Я вышла.

К крыльцу подошёл мужчина.

Не сразу увидела его. Сначала заметила крытую повозку с выгнутой крышей из промасленной ткани. Две гнедые лошади стояли в упряжке, обе с белыми пятнами на морде. На козлах сидел молодой возница с повязкой на лбу, жевал что-то, не глядя в мою сторону.

Мужчина стоял у подножья крыльца. Невысокий, плотный. Он носил тёмно-синее хаори без гербов — чистое, выглаженное.

Волосы собрал в небольшой узел на затылке, без шпильки, просто завязал. Лицо у него было самое обычное — широкое, с мягкими чертами, с глубокими морщинами у рта. Возраст я определить не могла. Сорок? Пятьдесят? У мужчин после сорока все лица становятся похожими: усталые, обветренные, одинаковые.

Он напоминал старшего брата подруги. Или торговца солёной рыбой с рынка — из тех, что взвешивают товар не глядя, а на глаз, и никогда не обманывают.

Или доктора, который приходит к больному ребёнку ночью и не берёт денег, если семья бедная.

Совсем не выглядел как тот, кто убивает.

Но может, в этом и был смысл.

Он поклонился. Неглубоко, вежливо, как кланяются равному. Не как слуга кланяется хозяину. Не как охранник кланяется объекту охраны. Как равному.

— Доброе утро, — сказал негромко. — Прошу простить беспокойство в столь ранний час.

Его голос звучал приятно — глубокий, с лёгкой хрипотцой. Как у человека, который много говорит или много курит. Или и то, и другое.

Он не представился. Ни именем, ни званием, ни тем, кто он в клане.

Я кивнула молча. Не знала, что сказать. Хозяйка борделя учила: когда не знаешь — молчи и кланяйся. Безопаснее. Но кланяться этому человеку почему-то не хотелось. Я просто стояла и смотрела.

— Повозка готова, — продолжил он и указал жестом на экипаж. — Дорога неблизкая. Если позволите?

Позволите. Вежливое слово. Формальное. Как будто я могла не позволить.

Я оглянулась.

Искала Рэна.

Деревня лежала пустая, как всегда. Дома с провалившимися крышами стояли по обе стороны. Тропинка заросла травой по краям. На другом конце улицы виднелась ещё одна повозка, поменьше, открытая. Рядом стояли две фигуры — мужчины, оба в тёмном. Один курил, дым поднимался белой струйкой. Второй перебирал что-то в мешке на земле.

Рэна я не видела.

Мужчина заметил мой взгляд, улыбнулся — тонко, едва заметно, одними уголками губ.

— Я доставлю вас, госпожа, — сказал спокойно. — Не беспокойтесь.

Он подошёл к повозке и откинул полог. Внутри было темно и прохладно. Пахло новым деревом, маслом для колёс, соломой.

Он протянул мне руку — помочь подняться.

Широкая ладонь, короткие пальцы, чистые ногти. Рука торговца. Или доктора. Не мозолистая, не шершавая. Не та.

Я взяла её. Холодная.

Он помог мне подняться в повозку, аккуратно придерживая за локоть. Я села на скамью.

Мужчина забрался следом. Он сел напротив, поправил хаори и устроился удобно, расслабленно, как человек, которому предстоит долгая дорога и он к ней привык.

Снаружи раздались шаги. Тяжёлые, неровные. Кто-то подошёл к повозке.

Я обернулась. Инстинктивно, не думая.

Полог откинулся.

Рэн стоял снаружи. Одет в то самое женское кимоно с хризантемами. Волосы собраны в узел. Лицо спокойное, каменное. В руке он держал небольшой свёрток, завязанный в ткань.

Он посмотрел на меня. Не на мужчину в синем хаори, не на возничего. На меня.

Один взгляд. Долгий, внимательный. Как будто запоминал.

Потом кивнул. Коротко, формально. Как кивают знакомому при встрече на улице. Вежливо, правильно, ни к чему не обязывающе.

Опустил полог.

Ткань упала и отрезала свет. Внутри стало сумрачно.

Мужчина в синем хаори хлопнул в ладоши один раз, громко.

— Трогай, — крикнул он возничему.

Повозка качнулась. Лошади фыркнули. Колёса скрипнули и провернулись. Повозка тронулась.

Я не попрощалась.

Не успела. Или не поняла, что это было прощание. Или поняла, но не знала, что сказать, как сказать, нужно ли вообще говорить.

Не попрощалась.

Повозка качалась на ухабах. Мужчина сидел напротив, положил руки на колени и смотрел куда-то в сторону, в полог, за которым проплывала дорога.

Я смотрела на свои руки. Сложенные на коленях, бледные, пустые. Пальцы левой руки были чуть разжаты — как будто всё ещё ждали, что кто-то их возьмёт, сожмёт, не отпустит до рассвета.

Я считала вдохи. Свои — пятнадцать в минуту. Шестнадцать. Пятнадцать.

Полог дрожал от ветра. Щели в нём расширялись и сужались, свет менялся — то ярче, то тусклее. За пологом мелькали деревья, слышались птичьи крики, стук копыт, скрип колёс.

Дорога шла под уклон. Повозка набирала скорость.

Я не обернулась.

Не посмотрела назад, через щель в пологе, туда, где оставалась заброшенная деревня. С домом лекаря. С двумя футонами. С доской для сёги. С камешками, на которых корявыми иероглифами были вырезаны: король, ладья, конь.

Не обернулась.

Мужчина в синем хаори достал из-за пояса кисеру — длинную трубку