Любимая таю императора - Вера Ривер

Молчали.

Я закрыла глаза и откинула голову на деревянную стенку повозки. Жёсткая, неудобная, стучала в затылок на каждом ухабе.

Я считала. Раз. Два. Три. Сбилась на семнадцати. Начала заново.

Раз. Два. Три.

Не попрощалась.

Белый фонарь

Белый фонарь

Мужчина достал длинную кисеру. Набил душистым табаком, чиркнул огнивом. Дым поплыл белый, густой, сладковатый.

Госпожа Мурасаки курила такой же табак. Сидела тёмными вечерами у раскалённой жаровни, выпускала горький дым через нос и говорила — девочки, не горбитесь. Я выпрямилась, как тогда. Потом поняла что сделала и разозлилась на себя.

Он смотрел в сторону, на пыльный полог. Не говорил ничего. Я была ему благодарна за это — потому что если бы он заговорил, пришлось бы отвечать. А я не знала, что говорить.

Ехали через тёмный лес, потом по широкому тракту, что шёл на Киото. Попутных повозок было мало. Лошадь шла быстро.

Остановились на ночь в придорожной гостинице. Старый хозяин встретил у ворот, поклонился молча, провёл внутрь.

Я заметила раньше, чем он сказал что-нибудь.

Фонарь у ворот был завешен белой тканью. Грубой, наспех прибитой. Тусклый свет сквозь неё шёл, не освещал — просто обозначал присутствие. Второй такой же у соседнего дома. Третий дальше по улице. Четвёртый.

Вся улица светилась белым.

Что-то случилось. Что-то большое, если целая улица в трауре. У меня внутри дёрнулось. Последний раз, когда что-то случалось, О-Цуру лежала на земле и не дышала.

Слуги двигались тихо. В комнате для ужина не было музыки — ни сямисэна, ни флейты, ничего. Только глухой звук посуды и чужие голоса за тонкой стеной.

Поели молча. Мужчина ел методично и спокойно, как ехал, как курил. Я почти не притронулась к остывшей еде. Я смотрела на белый фонарь за тёмным окном и думала — кто умер. Кто умер на этот раз.

Комната маленькая. Татами старые, потёртые. Узкое окно выходило в тесный двор, где росло одинокое дерево. Листья висели неподвижно. Легла не раздеваясь. Смотрела в потолок. Потолок был низкий, тёмный, с сырым пятном в углу. Я смотрела на пятно и думала — похоже на раскрытую руку. Потом перестала думать. Потом заснула. Потом проснулась и не поняла где я.

Утром он постучал негромко. Вошёл и положил аккуратно сложенное кимоно. Светлое, почти белое.

Я взяла его в руки. Траурное.

Подумала — правильно. Так и должно быть. О-Цуру умерла, и я должна носить по ней траур. Поздно, но всё равно. Хоть так.

— В империи горе, — сказал он тихо. — Император скончался. Переоденьтесь до выезда. Так нужно.

Поклонился. Вышел.

Я осталась с кимоно в руках. Не по О-Цуру траур. По императору. Целая огромная страна в трауре, белые фонари на каждой улице — а О-Цуру никто не оплакал. Никто не завесил фонарь. Никто не надел белое. Только я, и то — не успела.

Переоделась сама. О-Цуру всегда помогала с оби, придерживала скользкую ткань, затягивала тугой узел сзади. Я затянула сама. Неровно. Никто не поправил.

За окном деревня просыпалась. Белые ленты на воротах домов. Белые повязки на головах. Молодая женщина перевязывала красный фонарь у своей лавки — неловко, второпях, белая ткань не слушалась, падала. Мужчина рядом помогал, придерживал. Оба молчали.

Я думала о Киото. О квартале развлечений — о красных фонарях, о громком смехе из открытых окон, о сямисэне, который слышен с улицы. Всё это теперь замолчало. Театры закрылись. Чайные дома опустели. Таю, гейши юдзё сидят по тёмным комнатам в белом, не танцуют, не поют.

В квартале горе. Никто не веселится.

Я подумала об этом и улыбнулась. Сама не ожидала.

Потому что следом пришла другая мысль.

Принц Ясухито.

Если император умер — принц больше не принц.

Принц Ясухито станет императором.

Я вспомнила ровные тонкие иероглифы.

Буду ждать вашего согласия.

Он писал это как принц. Теперь он император. И письмо всё ещё существует.

Значит поеду не к принцу — к императору. К человеку, в чьих руках теперь всё. Земли, кланы, имена. Закрытые архивы, куда не войдёшь без его воли.

Клан Хара. Мики. Иоши.

Может быть, там есть что-то. Может быть, там есть всё.

Может быть, там есть что-то о Рэне. О невидимой верёвке, которой его держат. О том, насколько она крепка.

Может быть, там его свобода.

Он принёс чай. Поставил у порога — зелёный, в простой глиняной чашке без рисунка. Сел рядом с дверью, не входя. Ждал, пока возьму чашку.

Пила молча. Чай горчил. Смотрела на него через край.

— Как вас зовут? — спросила.

Он чуть улыбнулся. Одними уголками сухих губ.

— Сато Кэндзи. — Пауза. — Я представлялся вам раньше. Но вы забыли.

Сказал легко. Как говорят о чём-то совсем незначительном. Как будто это смешно, что забыла.

Я кивнула. Подумала мельком — может, Нана знала его. Мало ли кого знала Нана Рэй.

Он допил чай, поставил чашку, встал. Поклонился. Ушёл.

Вышла следом. Повозка стояла у ворот, лошадь переступала, фыркала. Утро было серое, холодное. Сато Кэндзи уже сидел внутри. Я забралась, устроилась на жёсткой скамье. Тронулись.

Та же дорога. Тот же скрип колёс. Тот же горький дым от кисеры. Тот же сладковатый запах и я снова выпрямила спину. И снова разозлилась.

Я смотрела на его руки.

Широкие ладони. Короткие крепкие пальцы. Лежали на коленях спокойно, без движения.

Горная деревня. Раннее утро. Женщина с тёплыми руками не вышла к завтраку. Дверь её комнаты закрыта. Я ждала в пустых сенях. Потом пришёл мужчина. Взял за руку. Сказал — пойдём.

Широкие ладони. Короткие крепкие пальцы.

Те самые.

Я не пошевелилась. Смотрела в полог. Считала белые фонари за щелью в ткани — раз, два, три, четыре. Сбилась. Начала заново.

* * *

Киото встретил мелким дождём.

Повозка остановилась у знакомых ворот.

Сато Кэндзи сошёл первым. Подал сухую руку. Я не взяла — спрыгнула сама. Он не обиделся. Постучал в ворота.

Открыли не сразу. Тяжёлая створка отошла медленно. За ней — сад. Знакомая дорожка из плоских камней. Густой мох по краям. Пруд с карпами — я увидела его сразу, за плавным поворотом дорожки. Карпы плавали лениво, красные спины мелькали под мутной водой. Как тогда. Ничего не изменилось. Как будто я не уезжала, как будто ничего страшного не случилось. Карпам всё равно.

У низкого крыльца стояли двое.

Госпожа Мори — прямая, сухая, в строгом белом кимоно. Жилистые руки сложены перед собой. Лицо