Любимая таю императора - Вера Ривер

class="p1">Лекарь промывает сакэ — льёт прямо в рану щедро. Рэн снова стонет, громче. Спина выгибается дугой, пальцы сжимаются в кулаки. Но глаза остаются закрытыми.

Окаяма-сан наклоняется ближе, осматривает рану — долго, внимательно, с лампой почти у самого лица. Пальцами осторожно раздвигает края — мясо видно внутри, красное, мокрое, что-то белое между — сухожилия или кость.

— Глубоко, — говорит наконец негромко. — До рёбер дошло. Но рёбра целы, не сломаны, не треснуты. Внутренности, кажется, не задеты — иначе уже умер бы, кровь была бы другая, пахла бы иначе. — Пауза. — Повезло ему. Или очень опытен — знал, как отклониться в последний момент, чтобы удар не убил сразу наповал.

Опытен. Конечно опытен. Шиноби тренируют с детства — падать, уворачиваться, выживать там, где другие умирают.

Окаяма-сан достаёт иглу из футляра. Специальную иглу, изогнутую, толстую, для кожи, а не для ткани. Вдевает шёлковую нить. Протыкает край раны медленно, с нажимом. Игла входит в мясо с тихим звуком, как в плотную ткань.

Рэн снова стонет. Голова дёргается в сторону — влево, потом вправо. Пальцы сжимаются, разжимаются конвульсивно.

Я смотрю на его лицо — на скулы острые, на веки с тонкими синими венами, на губы потрескавшиеся. Хочу коснуться, сказать — потерпи, ещё немного, почти всё. Но не решаюсь. Не имею права. Кто я для него? Груз. Работа.

Считаю стежки вместо этого. Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать два.

Окаяма-сан завязывает нить тугим узлом. Отрезает конец маленькими ножницами. Накрывает рану чистой тканью, сложенной в четыре слоя. Обматывает вокруг груди и спины Рэна длинной полосой — туго, плотно, чтобы не сползла, не открылась. Завязывает узлом на спине между лопаток.

— Готово, — говорит он, вытирая руки о влажную ткань. — Теперь только ждать и молиться. Либо очнётся к вечеру, либо не очнётся вовсе. Много крови ушло. Слишком много. Но молодой ещё. Сильный. Тело крепкое, закалённое. Может, вытянет, если боги захотят.

Может.

Это слово — как тонкая нить над пропастью. Держишься за неё, но знаешь, что может оборваться в любой момент.

Киваю медленно. Слов нет — застряли в горле.

Окаяма-сан смотрит на меня. В глазах усталость, страх, обречённость.

— Если он выживет, — говорит тихо, но чётко, — попроси его... попроси пощадить деревню. Скажи, что мы помогли. Сделали всё, что могли. Спасли его жизнь, если спасём.

— Попрошу, — шепчу хрипло. — Обещаю.

Не знаю, послушает ли Рэн. Не знаю, имеет ли моё слово хоть какой-то вес для него. Но киваю. Обещаю.

Лекарь встаёт. Колени хрустят. Мужчины уходят один за другим — молча, согнув спины, как люди, несущие невидимую ношу. Дзиро уносит лишние лампы, оставляет одну — у изголовья. Свет тусклый, тёплый, не режет глаза.

Остаюсь одна с Рэном. Сижу. Смотрю на лицо. Слушаю дыхание. Считаю вдохи.

За окном петух кричит. Рассвет. Ночь кончилась.

Но что будет дальше? Что будет, когда он проснётся?

Если проснётся?

Не знаю.

Смотрю на одеяло. Под ним змеи. Кто ты, Рэн? Я ничего не знала о тебе. И что ты сделаешь, когда откроешь глаза?

Убьёшь тех, кто спас тебя? Убьёшь меня?

Не знаю.

Но хочу, чтобы ты выжил. Хочу, несмотря на страх. Хочу увидеть твои глаза. Даже если это будет последнее, что увижу.

Жена Окаямы отводит меня в соседнюю комнату — маленькую, узкую, пахнущую старыми татами и сушёной полынью. Расстилает тонкий футон, с выцветшим чехлом. Приносит подушку, набитую гречневой шелухой, шуршащую при каждом движении.

— Отдыхай, — говорит тихо. — Тебе нужно. Если что-то случится с ним — позову.

Киваю. Ложусь не раздеваясь — кимоно всё ещё грязное, порванное, но сил переодеваться нет. Натягиваю тонкое одеяло до подбородка.

Закрываю глаза.

Думаю, что не усну. Что буду лежать и слушать тишину, считать удары сердца, представлять, как Рэн перестаёт дышать в соседней комнате.

Но проваливаюсь почти мгновенно в густую, липкую темноту без снов, без мыслей. Тело просто выключается, как лампа, в которой кончилось масло.

Просыпаюсь резко, будто кто-то толкнул в плечо.

Открываю глаза. Комната залита светом. Окно затянуто бумагой, но сквозь неё просачивается дневной свет. Какое время? Утро? День? Вечер?

Не знаю. Совсем не знаю.

Лежу несколько секунд. Слушаю тишину.

Слишком тихо.

Нет голосов. Нет скрипа половиц. Нет звуков готовки — стука ножа, шипения масла, плеска воды. Ничего.

Встаю с трудом. Тело ломит, будто меня избили палками. Спина болит. Ноги ватные. Голова тяжёлая, мысли вязкие.

Иду к двери босиком, таби где-то потеряла. Пол холодный под ступнями. Раздвигаю седзи — бумага шуршит.

Смотрю в соседнюю комнату.

Рэн лежит на том же месте. На спине. Одеяло до подбородка. Лицо бледное, но не серое — есть в нём что-то живое. Губы чуть приоткрыты.

Дышит ли?

Смотрю внимательно. Вижу грудь поднимается. Медленно. Опускается. Поднимается снова.

Дышит.

Выдыхаю. Не заметила, что задержала дыхание.

Он жив. Пока жив.

Оглядываюсь. Комната пустая. Ламп нет — унесли. Ящик лекаря тоже исчез. Только миска с водой стоит у изголовья, да ткань чистая сложена рядом.

— Окаяма-сан? — зову негромко.

Тишина.

— Окаяма-сан? — громче.

Снова ничего.

Иду дальше через комнату, в коридор… Заглядываю в другие комнаты — пустые. Постели не разобраны. Вещей нет.

Кухня. Очаг холодный — зола серая, без единого уголька. Котелок пустой, перевёрнутый. Чайник исчез.

Никого.

Выхожу на улицу.

Останавливаюсь на пороге.

У стены дома — два тела. Накрыты простынями. Одно большое — извозчик, наверное. Второе поменьше, аккуратнее — О-Цуру.

Лежат рядом. Неподвижные.

Смотрю на них долго. Хочу подойти, приподнять простыню, посмотреть на её лицо в последний раз. Но не могу. Ноги не двигаются.

Прости, О-Цуру. Прости, что не спасла. Что твои молитвы не помогли.

Отворачиваюсь. Выхожу за ворота.

Улица пустая.

Дома закрыты — двери, ставни, всё наглухо. Ни дыма из труб, ни одной тонкой струйки. Ни лая собак, хотя вчера их было много, лаяли яростно. Ни голосов. Ни шагов. Ни скрипа колодезного ворота.

Тишина абсолютная — мёртвая, как в заброшенном храме.

Иду дальше по улице мимо одного дома, второго, третьего. Заглядываю в щели между ставнями.

Пусто. Везде пусто.

Понимаю.

Пока я спала они уехали.

Вся деревня. Собрали самое необходимое — еду, одежду, деньги, если были. Увели скот, собак. Погрузили на телеги, может, на спины. И ушли.

Бросили дома. Бросили огороды, рисовые поля, колодцы. Всё, что строили годами, поколениями.

Бежали.

Потому что оставаться — смерть. Либо от руки Рэна, когда очнётся. Либо от руки людей которые, которые придут проверить.

Свидетели не нужны. Свидетели опасны.

Оставили меня здесь. С умирающим Рэном. С