Любимая таю императора - Вера Ривер

Потом падает на колени.

Меч выпадает из пальцев.

— Рэн! — срываюсь с места. Подбегаю. Падаю рядом на колени. — Рэн!

Переворачиваю его на спину. Руки в крови. Его кровь тёплая и липкая.

Рана на боку. Глубокая. Вижу мясо. Что-то белое. Может, кость. Не знаю. Слишком темно. Но крови много. Слишком много.

Он смотрит на меня. Глаза открыты. Дышит тяжело, с хрипом.

— Деревня, — говорит хрипло. — Проезжали… два ри назад. Беги. Пока… пока не стемнело совсем.

Качаю головой. Слёзы текут. Не заметила, когда начали.

— Нет. Не брошу. Не уйду.

— Беги, — повторяет он. — Это… приказ.

— Нет!

Он закрывает глаза. Вдыхает — долго, со свистом.

— Если я… не защищу тебя… если погибнешь — Пауза. Кашель. Кровь на губах. — Умру с позором. Понимаешь? Это… моя предсмертная воля. Беги.

Смотрю на него. На кровь. На лицо, которое становится белым. На руку, которая дёргается, пытается дотянуться до меня, но не может.

— Хорошо, — шепчу. — Хорошо, Рэн. Но тогда… ты выживешь и исполнишь мою волю. Исполнишь потом моё желание.

— Обещай.

Кивает. Один раз.

Голова падает набок.

Дыхание останавливается.

— Рэн? — трясу его за плечо. — Рэн!

Ничего. Не дышит. Не двигается.

Встаю. Шатаюсь. Ноги ватные. Оглядываюсь.

Темнота. Деревья. Дорога — там, за деревьями. Деревня — два ри назад.

В темноте. По дороге, где, может, ещё остались Они.

Смотрю на Рэна. На кровь, которая растекается под ним. На лицо, белое как бумага.

Считаю удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Четыре.

Разворачиюсь.

Бегу.

Деревня

Деревня.

Сначала это именно бег — дикий и панический, без мысли о дыхании или усталости. Ноги сами несут вперёд, руки разгребают ветки, кимоно цепляется за кусты, рвётся, но неважно. Важно только одно — расстояние. Между мной и тем местом, где лежит Рэн. Где его кровь впитывается в землю. Где О-Цуру больше не молится.

Два ри. Может, меньше — Рэн мог ошибиться. Или я неправильно помню.

Через пять минут бег превращается в быструю ходьбу — лёгкие горят, в боку колет, ноги путаются в подоле. Останавливаюсь на секунду, задираю кимоно, засовываю край подола за оби — получается что-то вроде штанов, неприлично короткое, но удобное. Ноги теперь свободны.

Иду дальше. Быстро. Почти бегом, но не совсем — экономлю силы. Считаю шаги. Раз, два, три, четыре. Сто. Двести. Триста. Теряю счёт. Начинаю заново.

Луна поднимается. Тонкий серп, почти ничего не освещает. Звёзды густые, яркие, но от них мало толку.

Дорога видна плохо — серая лента между чёрных стволов деревьев.

Спотыкаюсь о корни, о камни. Падаю один раз — ладони в грязь, колени тоже. Встаю. Иду дальше.

В голове одна мысль, как молитва: Рэн жив. Пока жив. Нужно торопиться. Жив, жив, жив.

Слышу собственное хриплое дыхание. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно на много ри вокруг. Цикады снова поют, их стрёкот заполняет всё, давит на уши. Или это кровь стучит в висках?

Проходит время. Не знаю сколько. Двадцать минут? Тридцать? Пятьдесят? Нет часов, нет способа узнать. Только шаги, дыхание, боль в ногах.

Потом чую запах.

Дым. Древесный дым от очагов. Слабый, но явственный. Деревня. Должна быть близко.

Ускоряюсь. Почти бегу снова, хотя ноги уже еле слушаются. Ещё поворот дороги — и вижу.

Огоньки. Маленькие, редкие. Бумажные фонари у ворот домов. Деревня.

Маленькая — домов двадцать, может тридцать, приземистых, с соломенными крышами. Стоят вдоль одной улицы. Вокруг рисовые поля, чёрные квадраты в лунном свете. Пахнет водой, илом, навозом. Обычная деревня. Бедная. Но живая.

Все спят. Окна тёмные, только в одном доме горит слабый свет — наверное, кто-то не может заснуть или ухаживает за больным.

Собаки чуют меня раньше, чем я вхожу в деревню. Начинают лаять, сначала одна, потом вторая, третья. Лай разносится в ночной тишине, эхом отражается от домов.

Подхожу к первому дому. Останавливаюсь у низкой деревянной калитки. Стучу в неё костяшками пальцев.

— Простите! — голос хриплый, чужой. — Откройте! Пожалуйста!

Тишина. Только лай собак.

Стучу сильнее.

— Откройте! Нужна помощь!

Ничего. Дом молчит, как могила.

Иду дальше — ко второму. Третьему. Собаки лают яростнее. В одном доме зажигается тусклый свет, за бумажными сёдзи видна тень человека. Но дверь не открывается.

Четвёртый дом. Стучу снова, уже отчаянно, ладонью.

— Пожалуйста! Люди умирают! Помогите!

За дверью шаги. Голос — мужской, старый, настороженный:

— Кто там? Что случилось?

— На нас напали! На дороге! Двое мертвы, один при смерти! Прошу, помогите!

Молчание на несколько секунд. Потом засов скрипит, дверь приоткрывается — щель шириной в ладонь. В щели — лицо старика. Морщинистое, с седой щетиной. Глаза узкие, подозрительные. Держит в руке масляную лампу. Свет жёлтый, дрожащий.

Смотрит на меня. На лицо — наверное, в грязи, в царапинах. На кимоно — порванное, в пыли, подол заткнут за пояс. На таби — серые от грязи, порванные на пальцах.

— Кто напал? — спрашивает он, и в голосе страх. — Разбойники?

Открываю рот. Закрываю. Что сказать? Что на нас напал дух? Они с длинной шеей и когтями? Он решит, что опасно связываться. Закроет дверь. Оставит нас умирать.

— Не знаю, — говорю наконец. — Темно было. Не видела. Но люди мертвы. И один умирает. Пожалуйста. У вас есть доктор? Лекарь?

Старик смотрит ещё несколько секунд. Потом кивает медленно.

— Есть. Окаяма-сан. В том доме, — кивает головой налево, — с фонарём у ворот.

— Спасибо, — выдыхаю.

Разворачиваюсь, чтобы бежать, но он окликает:

— Погоди. Ты пить хочешь?

Хочу. Горло пересохло так, что больно глотать. Киваю.

Он исчезает внутри дома. Возвращается с деревянным ковшом, полным воды. Протягивает через щель в двери.

Беру дрожащими руками. Пью жадно, большими глотками. Вода холодная, чуть затхлая — из колодца, наверное. Но вкус лучше, чем самое дорогое сакэ в чайном доме. Допиваю до дна. Отдаю ковш.

— Спасибо.

Он кивает. Дверь закрывается. Засов встаёт на место.

Бегу к дому с фонарём. Колочу в дверь обеими руками.

— Окаяма-сан! Откройте! Человек умирает!

На этот раз открывают быстрее. Мужчина средних лет — лет сорок пять, может пятьдесят. Лицо строгое, умное. Волосы седые, собраны в короткий хвост. Кимоно простое, но чистое. Глаза внимательные — оценивают меня за две секунды.

— Где? — спрашивает коротко.

— На тракте что ведёт в Киото. Два ри отсюда, может меньше. Мужчина. Рана на боку. Глубокая. Много крови.

Он кивает. Разворачивается, кричит в глубь дома:

— Дзиро! Хватай носилки! Быстро!

Голос молодой отзывается — сын, наверное:

— Иду, отец!

Окаяма-сан кричит снова:

— Дзиро, веди лошадь. Факелы — два, чтобы дорогу видеть.