Любимая таю императора - Вера Ривер

начала чувствовать доску — камешки под пальцами, линии, пространства между фигурами. Видела не отдельные ходы, а рисунок — как в вышивке, когда отдельные стежки складываются в картину.

Рэн играл так же, как всегда, — жёстко, точно, без жалости. Не поддавался. Я видела — не поддавался. Каждый его ход был опасным, продуманным. Он хотел выиграть. По-настоящему хотел.

Но я выиграла.

Мой генерал и конь — его бывший конь, тот самый, который перешёл на мою сторону три партии назад — зажали его короля. Некуда. Совсем некуда.

Рэн посмотрел на доску. Долго. Потом перевернул своего короля — камешек лёг иероглифом вниз. Знак поражения.

— Твоё желание, — сказал ровно.

Тишина. Лампа потрескивала. За стеной — цикады, бесконечные, оглушающие. Тени от камешков на доске — маленькие, острые.

Сердце стучит так громко, что, наверное, он слышит. Раз. Два. Три.

— Поцелуй меня, — сказала я.

Голос не дрогнул. Удивительно.

Синее хаори

Синее хаори

Рэн не двинулся. Сидел так же — прямой, прислонившись к стене, руки на коленях. Женское кимоно с хризантемами мягко лежало на плечах, ворот расходился, обнажая край бинтов. Лицо неподвижное — маска, как всегда. Ни удивления, ни смущения, ни отказа. Ничего.

Молчание.

Одна секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Я уже хотела сказать — забудь, глупость, не нужно. Уже открыла рот, уже набрала воздух для слов, которые всё отменят, всё сотрут.

Но он наклонился вперёд.

Медленно. Очень медленно.

Левая рука упёрлась в татами рядом с моим бедром, я почувствовала тепло его пальцев сквозь ткань кимоно. Правая осталась прижатой к боку — рана не позволяла. Он морщился, совсем чуть-чуть, между бровей, как всегда от боли. Но не остановился.

Лицо приблизилось. Я видела его глаза — совсем близко, на расстоянии ладони. Тёмные, без блеска.

Губы коснулись моих.

Сухие. Тёплые. Потрескавшиеся от жара, от обезвоживания, от трёх дней без нормальной еды.

Поцелуй длился три секунды. Может, четыре.

Без языка, без нажима, без жадности, без того мокрого голодного давления, которое я знала от мужчин в борделе, когда рот становился просто ещё одной дырой для их удовольствия. Ничего похожего.

Просто губы на губах — легко, осторожно, как прикосновение к рисовой бумаге, которая может порваться.

Отстранился. Сел обратно. Прислонился к стене. Лицо — то же. Маска — та же. Как будто ничего не произошло. Как будто просто передвинул фигуру на доске.

— Желание исполнено, — сказал ровно.

Я смотрела на него. На камешки между нами, разбросанные по доске, тёмные и светлые вперемешку. На перевёрнутого короля.

Хотела сказать — ещё.

Не сказала ничего.

— Да, — ответила. — Исполнено.

— Поздно, — сказал.

— Да. Поздно.

Он задул лампу одним выдохом. И пламя дрогнуло, качнулось и погасло. Тонкая нитка дыма поднялась от фитиля, я не видела, но чувствовала горький запах горелого масла.

Темнота. Сразу полная, плотная, как чёрная ткань, которую набросили на глаза. Потом, постепенно, проступили контуры: бледный прямоугольник окна, слабый свет луны сквозь бумагу, доска для сёги в углу, тёмное пятно на светлом татами.

Легли. Каждый на своём футоне. Между нами — ладонь расстояния, может меньше. Я слышала, как он устраивается, оберегая правый бок, дыхание сбилось на секунду, когда повернулся. Хрип. Выдох. Ровно.

Лежала на спине. Смотрела в потолок на тёмные балки, едва различимые, как линии на ладони при лунном свете.

Цикады за стеной поют оглушающе, как будто кто-то трёт железную пластину о железную пластину. Ритмично. Без остановки.

Кожа на губах ещё помнила. Сухое. Тёплое. Потрескавшееся.

Три секунды.

Может, четыре.

Этого мало. Этого так мало, что хочется плакать.

Но я не плачу.

Закрыла глаза. Открыла — ничего не поменялось.

Потолочные доски рассохлись от времени, а между ними тонкие щели, через которые днём пробивались пылинки, а ночью ничего. Только темнота.

В борделе за поцелуй с языком брали дополнительно. Три мон, если клиент новый. Два — если постоянный.

Хозяйка вела записи: кто, сколько, за что. Поцелуй — строчка в книге, мелкая монета на дне ящика.

Должна быть довольна. Я попросила — он сделал. Не отказал, не засмеялся, не спросил «зачем». Просто наклонился и поцеловал. Ровно, точно, как всё, что он делает.

Должна быть довольна.

Не довольна.

Лежала. Считала полосы лунного света на татами. Три. Пересчитывала. Три. Смотрела, как они ползут. Луна двигалась по небу. Тени двигались по полу. Время двигалось. Всё двигалось — кроме меня.

Думала. Не о поцелуе — о руках. О том, как он не дотронулся. Не взял лицо, не притянул, не положил ладонь на затылок. Просто наклонился, коснулся губами и ушёл обратно. Аккуратно, чисто, не оставив следов. Как шиноби — пришёл, сделал, ушёл. Никто не заметил.

В борделе мужчины хватали. За щёки, за подбородок, за волосы. Тянули к себе. Их руки — везде, сразу, как осьминог в бочке. Поцелуй был не поцелуем, а началом — ключ в замке, дверь открылась, дальше всё остальное.

Он не схватил. Он вообще не дотронулся. И это было хуже. Хуже, чем если бы схватил.

Цикады звенели. Его дыхание — ровное, с хрипом на выдохе. Двенадцать вдохов в минуту. Тринадцать. Двенадцать. Считала, потому что больше нечего считать.

Долго.

Луна сдвинулась и прямоугольник на стене стал ярче.

Потом он заговорил.

— Ты не это загадывала.

Голос из темноты. Тихий, ровный. Не вопрос — утверждение.

— Не такой поцелуй.

Не шевельнулась. Лежала на спине, смотрела в невидимый потолок.

— Да, — сказала. — Не такой.

— Тогда почему засчитала?

Молчание.

Почему. Почему я сказала «исполнено» — ровно, спокойно, как будто получила то, что просила. Как будто три секунды сухих потрескавшихся губ — это и есть поцелуй. Как будто я не знаю разницы.

Почему засчитала?

Потому что привыкла. Потому что просить дважды — значит признать, что первый раз дали мало. А признать, что дали мало — значит признать, что хотела больше. А хотеть больше — нельзя.

Не ответила. Не смогла.

Шорох ткани. Движение — не увидела, почувствовала. Воздух сместился, татами чуть скрипнул. Он двигался в темноте бесшумно, как всегда. Просто воздух стал теплее, ближе.

Пальцы коснулись моего подбородка.

Взял подбородок. Не попросил. Не предупредил. Повернул моё лицо к себе — в темноте, на ощупь, безошибочно. Как будто видел сквозь черноту. Как будто знал заранее — где мои губы, где подбородок, где кончается моё лицо и начинается воздух.

И поцеловал.

Не так.

Совсем не так.

Губы — те же, сухие, потрескавшиеся. Всё остальное — другое. Нажим сильный, уверенный, от которого голова откидывается