Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Нет, здесь не был. Но примерно в двух часах езды, дом моей бабушки. Мы приезжали сюда летом, ходили на море… — я смотрю в ту сторону, где (по моему представлению) должно находиться то место. — И пару раз в горы ходили.

Я почти не помню те походы, как, впрочем, и довольно многое из того времени. Но сейчас, оказавшись в таком похожем месте, мне все кажется странно знакомым, будто я тут и вправду был.

— Да тут все очень похоже, — смеется Костя в ответ на мои мысли. — Небольшой городок, парк, рынок, пляжи.

— Тогда почему сюда? — не могу не спросить я.

— Просто это место мне тоже кое-что напоминает.

Лестница заканчивается, и мы выходим на дорогу, круто спускающуюся к морю. Дома вдоль обочины совершенно обычные, ничего особенного, иногда они вообще напоминают нечто-то странное, будто составленные из разных кубиков, которые, видимо, строились в разное время, достраивались и пристраивались. Потом мы минуем еще несколько пятиэтажек, море скрывается из виду, но Костя сворачивает на какую-то узкую улочку, и вид на бухту возвращается. Здесь снова частные дома, но более старые, с маленькими окнами, шиферной, а иногда и черепичной крышей. С одной стороны, они вровень с дорогой, а с другой — расположились ниже на склоне, так что мы идем почти на уровне крыш, мимо бесчисленных узеньких лесенок, спускающихся к домам.

Жарко, но с моря дует приятный ветерок. Я смотрю на бухту, в воде покачиваются яхты, лодочки и катера, а пляжи пестрят разноцветными зонтиками и уже отсюда видно — под завязку забиты купальщиками. С одной стороны бухта скрыта за скалистым мысом, который не дает шторму нарушить планы туристов.

Мы выходим на узкую улочку, забитую палатками с овощами и фруктами, и здесь наконец появляются люди. Асфальт незаметно превращается в брусчатку, дома становятся еще более приземистыми, со стенами из старого камня и резными козырьками на крышах. Узкая улочка выходит на небольшую площадь с фонтаном в центре. Все это напоминает мне картину, которую я рисовал, сны и все рассказы Ильи вместе взятые. Такие же уличные кафе, со столиками прямо на улице, если, конечно, не обращать внимание на слишком яркие рекламные вывески и бесчисленные коробки кондиционеров, облепившие фасады как грибы.

Костя уверенно ведет меня дальше, вниз по блестящим на солнце, отполированным временем и тысячами ног ступеням, которые спускаются к набережной. Она оказывается довольно просторной, даже несмотря на расставленные везде палатки и снующих туда-сюда людей. По центру, на небольшом кусочке земли растут сосны, и мы сразу ныряем в их тень.

«..Я бы хотел запомнить, запечатлеть, сохранить в каком-то волшебном сосуде, узорные тени от листьев инжира на гладкой, словно зеркало брусчатке, теплый запах кипарисов, стрекот цикад, и то, как трещат под палящим солнцем шишки…»

Сосны, цветущие кустарники олеандра… Да, все и впрямь очень похоже. И Костя как-то странно молчалив. Он ведет меня в парк, раскинувшийся у мыса. В тени сосен, маслин с серебристой кроной и магнолий, по тропинкам и дорожкам вымощенным камнем, мы выходим в самый его конец, где есть смотровая площадка со скамейками. «Маяка только не хватает» — думаю я. Костя по-прежнему молчит, просто садится на скамейку и закуривает. Я сажусь рядом. У меня такое чувство, будто мы повторили некий уже пройденный однажды маршрут. И, возможно, знаком он не только Косте.

— Я устал… Ну пап… Я больше не могу.

— Уже недалеко осталось, потерпи.

— Я есть хочу и…

Я вздрагиваю, вдруг понимая, что задремал.

— Ты чего? — Костя смотрит на меня удивленно. — Не заметил, как уснул?

— Я только что… — шепчу я. То, что я видел это ведь… было?

— Что?

— Я… Кое-что вспомнил.

«Видимо, я все же не забыл окончательно, раз теперь они возвращаются, просачиваются как вода в трещинах между скал, как сквозняки в щели окон. Я не помню точно сколько мне было лет, примерно пять, не помню куда именно мы ходили, но это тоже было лето, и солнце палило нещадно. Мы вдвоем с папой шли по дороге, почему-то без машины. Я помню, как мне было жарко, как я ужасно устал, и как оглушительно трещали цикады. Может, та дорога и не была такой долгой, но мне она показалась бесконечной. В конце концов, я просто сел на бордюр, отказавшись идти. И тогда папа посадил меня к себе на плечи и нес до самого дома. В тот день я сгорел, мама не сильно ругалась, зато вот бабуля устроила папе разнос. Руки и лицо пекло, я валялся в кровати, весь вымазанный сметаной, а папу усадили читать мне книгу, чтобы мне не было скучно. Я просил еще и еще, и он сидел до самой ночи, а я был… Счастлив. Почему…»

— Почему так? — спрашиваю я. — Почему так легко забывается что-то хорошее? Почему я помню столько всего плохого, а таких вот моментов… Так мало.

— Может, потому, что иногда вспоминать хорошее куда больнее, чем плохое, — отвечает мне Костя.

Мы выходим из парка, и Костя предлагает поесть в одном из кафе. Я улыбаюсь, замечая, что только рядом с ним растет олеандр. Мы садимся за столик на улице, и я невольно заглядываюсь на розовые соцветия пышного кустарника, скрывшего наш столик от прохожих.

— Слышал легенду о нем? — вдруг спрашивает Костя.

— Нет.

Он не комментирует мою безграмотность, а спокойно продолжает:

— Есть греческая легенда о Леандре, полюбившем Геро, жрицу Афродиты, которая жила на противоположном берегу пролива. Там были непредсказуемые водные течения, и чтобы видеться со своей возлюбленной, Леандру приходилось переплывать опасный пролив каждую ночь. Геро же зажигала на башне огонь, благодаря которому юноша всегда находил правильный путь. Но однажды во время шторма огонь погас, и юноша, не увидев спасительного света на башне, утонул. А когда на утро волны вынесли его тело на берег, увидев его, Геро бросилась в воду прямо со скалы. А на берегу вырос кустарник, который потом назвали олеандром.

— Да… Любили же эти греки чуть что, кидаться в море, — говорю я, пытаясь улыбнуться и стараясь этим скрыть горечь, пришедшую неизвестно откуда.

— Да, любили, — Костя задумчиво срывает цветок и продолжает, — И довольно иронично, что олеандр, как символ любви — ядовит от корня до цветов.

Не надо обладать никакими сверхспособностями, чтобы понять, по каким тропам своей памяти сегодня блуждает он.

— Знаешь, было время, когда я думал, что у нас все идеально, что у нас общие взгляды, общие цели, общее мировоззрение. Мы хотели одного и того же — детей, свой дом. Хотели быть идеальными друг для друга, — Костя грустно усмехается, все еще разглядывая цветок в руке. — Я думал, что это любовь — говорить о наших планах и мечтах и понимать, что мы в них так похожи, обсуждать наше светлое будущее. Идеальная жизнь, семья, карьера… Я был для нее идеальным, и я хотел быть для нее таким. А она хотела быть такой для меня. — Он вдруг сжимает руку, сминая нежный цветок. — Но это не любовь, это не настоящее доверие, это просто… — он вдруг замолкает, и выбрасывает измятый цветок на землю. — Извини.

— Костя, знаешь, о чем я думаю в последнее время?

— Знаю, я ведь телепат, — он улыбается, но потом все же серьезно спрашивает, — О чем?

— Я постоянно вспоминаю, пытаюсь вспомнить, как мы с папой общались. Мне так обидно, что он не говорил со мной. Вот так, как ты сейчас… А еще, мне всегда не нравилось, когда говорили, что мужчина должен быть сильным, просто по определению. Думаю, из-за этого у нас так много проблем. Честно, я до сих пор не понимаю, почему кто-то решил, что мы не можем, не имеем права, грустить, бояться или плакать. Что в этом такого плохого? Мне с детства это говорили и в садике, и в школе, и папа тоже… Но я все равно не понимаю, до сих пор. Если бы мой отец говорил со мной нормально, вот так, по-человечески, может, этого