Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Уснула, — тихо говорит Алиса. Даша вздрагивает, будто очнувшись, поднимает голову. Я почему-то ожидал увидеть следы слез, но ее глаза абсолютно сухие и очень серьезные. Она выдыхает и резко поднимается на ноги.

— Я на улицу, — бросает она и открывает дверь лифта.

Мы с Владом поднимаемся одновременно. Он так же быстро и уверенно, как Даша, а вот у меня немного дрожат колени, так что я опираюсь на стену. Не сговариваясь, мы все впятером выходим на улицу. На ступеньках стоят женщина и мужчина в белых халатах. Курят. Мы садимся на скамейки, Даша, Влад и Костя тоже достают сигареты. Алиса садится рядом со мной с краю и чуть морщится от дыма. Я протягиваю руку и Даша дает мне пачку. Костя молчит.

От дыма опять саднит горло.

— Что случилось? — спрашиваю я. Голос выходит сиплым и непривычно чужим.

— Рома, он его сосед по комнате, проснулся от стонов и позвал врачей, — говорит Влад.

— Женя сказала, что он с вечера был как-то очень тихий, — продолжает Алиса. Я поворачиваюсь к ней, очень странно видеть такое серьезное выражение на ее лице.

— Его мама и… Завтра уезжают, — тихо говорит Даша. — Они… Впервые приехали так надолго и все эти встречи…

Я слишком сильно сжимаю сигарету и пепел падает мне прямо на колено, я дергаюсь и быстро смахиваю его. Дима… Как же так? Он ведь был так рад, я ведь только вчера видел, как он возвращался к себе, улыбался… А сам что? Считал внутри дни до того момента, как они снова уедут, опять оставят его и будут звонить раз в месяц? Что они ему сказали, что пообещали? Они ведь не знают, что его бесполезно пытаться обмануть. Почему-то я уверен — дело именно в этом. Он ненавидит ложь, ненавидит, когда улыбаются и врут в лицо… Но разве здесь ему не было хорошо?

— Нельзя было этого разрешать, — сквозь зубы говорит Даша. — Шли бы они к черту со своей мнимой заботой и дружелюбием! Но ведь родители, разве им запретишь?

— По-твоему, было лучше запереть его в подвале и никуда не пускать? — чуть раздраженно спрашивает Костя. — Мы не в праве такое решать. Их никто не лишал родительских прав, он их сын…

— Было бы лучше, если бы взрослые люди не травили ребенку сердце, — бросает девушка.

— Ни фига вы не понимаете, — вдруг тихо говорит Влад. — Если бы мне в детстве сказали: «Вот твои мама и папа, ну или отчим, ты проведешь с ними неделю, потом они опять исчезнут, а ты окажешься в реанимации на волосок от смерти» — я бы побежал со всех ног. Сейчас не знаю, а тогда…

Он бросает окурок под ноги и наступает на него. Все молчат. А что на такое ответить? Я бы тоже так поступил, побежал бы без оглядки. И в тоже время, в чем-то я согласен и с Дашей. Димка, он ведь мой друг. А я, выходит, забил на него, даже не подумал, что, может, мне стоило на секунду вырваться из той беззаботности, что захватила меня в последние дни, и поговорить с ним. И в то же время я не заметил никаких признаков. Он казался счастливым…

Я просто забыл, что мы все здесь не в летнем лагере, не на отдыхе, и какими бы улыбчивыми не были с виду эти дети, у всех них внутри одна и та же боль. И большая часть из них чем-то больны. А еще они умирают. Я забыл об этом, точнее вытеснил из головы, как то, что мне не хотелось замечать. Не замечать случайные оговорки, незнакомые мне имена… Забыл об одной незримой обитательнице этих мест. Смерти. Нет-нет-нет. С Димкой все будет хорошо, ведь правда? Он ведь сильный, смелый и у него столько еще всего впереди, столько желаний, планов… Не надо думать о плохом.

Теплая ладошка ложится мне на плечо. Алиса. Я смотрю на нее с надеждой. Пусть она скажет, что все будет хорошо. Она ведь знает куда больше нас всех вместе взятых, она чувствует, она… Она улыбается мне, очень грустно. В ее глазах отражаются золотые огоньки фонарей, словно искры костра, словно золотые рыбки на дне прозрачно-акварельных озер. У Кости звонит телефон. Он быстро достает его из кармана, но посмотрев на экран медлит.

— Ответь уже, — говорит Даша и он наконец жмет на кнопку.

***

— Интересно, кто выбирает расставания? — спрашивает он, задумчиво глядя в окно, а ветер треплет его волосы. Золотистые пряди, — как солнечные ниточки, лучики. Голубые — как море…

— Клим.

Я открываю глаза.

— Я устал. Устал, что все постоянно умирают. Меня это достало, Костя! Сколько можно? Я просто… Просто устал…

Он садится рядом, кладет мне руку на плечо, потом притягивает к себе. Мы сидим в полной темноте, я не хочу включать свет, я даже задернул шторы, и теперь в комнате так темно, что порой я не могу понять — открыты мои глаза или нет.

— Я устал… — повторяю я.

— Я тоже.

— Как так? Я не понимаю. Такая глупая, внезапная… Из-за чего?

— Она всегда такая. Тебе стоит поспать.

— Я не усну.

— Ты хотя бы попробуй.

Я послушно ложусь на бок, поджимаю колени, он встает, но я очень тихо прошу:

— Не уходи.

— Ладно, — Костя возвращается на кровать, и садится у моих ног, опираясь на стену.

***

Все коридоры, комнаты, лестничные пролеты — все пропитано затхлостью, прелью. Я привык, так что у меня уже даже не першит в горле. Я спускаюсь по лестнице, выхожу на второй этаж. Здесь все еще пахнет краской, и этот запах заглушает другие, несуществующие, но все равно реальные. Мне нужно третья дверь слева.

Она сидит на полу, на грязных от краски газетах и смотрит на незаконченный рисунок. Море, светлая полоса горизонта; облака, словно далекие острова, башни, горы. Тут должен быть корабль, но его нарисовать еще не успели, есть только плоский набросок, контур. Она оборачивается на скрип двери.

— Можно я с тобой посижу? — спрашиваю я осторожно. Она кивает.

Я сажусь рядом, разглядывая стену.

— Вы дорисуете его? — Женя смотрит на меня как-то странно, будто с упреком и недоверием.

— Дорисуем.

Она кивает и опять отворачивается.

— Почему? — тихо спрашивает она. — Почему все постоянно умирают? Я думала, что хотя бы здесь… Надеялась, что этого со мной больше не будет.

***

Я раздраженно комкаю изрисованный лист, бросаю его на пол и беру следующий.

— Черт! — рука дернулась, и я проткнул наконечником ручки бумагу.

Сколько еще будет таких попыток, прежде чем получится именно то, что я хотел? Я не знаю. Но я не намерен сдаваться. Я все это уже проходил. Все это уже было. Вначале ты пытаешься спрятаться от боли — не думать, не вспоминать, это похоже на анестезию, только вот этот укол опасен — память начинает таять, так быстро, так незаметно. Я не позволю этому случится вновь.

На бумаге начинает проявляться профиль. Здесь он такой, каким я его запомнил, в тот день, когда он сидел на подоконнике в моей комнате и мечтал о море.

«Не забывать» — эти слова стали моим заклинанием, мантрой. Не забывать, удержать в руках эту тонкую ниточку, что еще связывает нас, не позволить и ему исчезнуть, раствориться…

— Не спишь?

Я вздрагиваю от неожиданности. Забыл закрыть дверь? Даша подходит ко мне, поднимает один из смятых бумажных листов, разглаживает его, а потом долго рассматривает, но так ничего и не говорит, просто аккуратно складывает листок и кладет в карман, а потом садится на подоконник и закуривает, выдыхая дым в окно.

— Заметил, какие они все спокойные? — говорит она, глядя куда-то вниз, на улицу.

— Ты о ком?

— О них, — она кивает назад. — Тише чем обычно, но все равно спокойные. Странно, да? До сих пор не могу привыкнуть, каждый раз будто впервые.

— И часто это случается?

— При мне было четыре случая. Теперь пять. Но те ребята… Сразу было все понятно. А тут… А они