Дневник благодарности - Наталья Куценко

но в итоге получаешь пустоту. Раньше меня это приводило в отчаяние и хотелось сбежать как можно быстрее. Я не понимал, как можно здесь сидеть, даже пытаться говорить о чем-то, представляя себе близких. Какая глупость. Их здесь нет. Нет ни моей мамы, ни бабушки, ни папы. Мне гораздо проще почувствовать нечто такое сидя на скамейке в парке, нежели здесь. И почему-то мне кажется, что если вдруг они, действительно, могут незримо навещать нас, а не просто уходят, отплывая бесследно к другим берегам, что даже если так бывает — им это место тоже бы не понравилось, они бы не захотели приходить именно сюда. Что здесь есть? Пустырь с серыми плитами? Истертая в пыль земля? Сухая трава?

Мой взгляд вдруг падает на бетонный фундамент для оградки. Он уже местами потрескался, и в одну их трещин упорно прорастает вьюнок. Вот она — жизнь. Вот те, кому по праву принадлежит это место, и сколько бы люди не боролись с ними, сколько бы не выпалывали, они все равно появляются каждый год, будто говоря: «Оставьте, отдайте это нам.»

«Хватит, — говорю я себе, — пора бы уже выучить этот урок и не цепляться за прошлое. Их здесь нет, и не было никогда».

Я поднимаю голову, оглядываюсь, ища Костю. Я и не заметил, как он прошел куда-то вперед, и сейчас стоит, замерев, у одной из свежих могил.

Я подхожу ближе, не решаясь его окликнуть.

— Креста нет, — говорит он тихо. — Или родственники не верующие, или человек не крещеный был, или… — он замолкает, но я и так понимаю, кому еще не ставят крестов.

— Я в последний раз был у нее четыре года назад. — продолжает он тихо. — Там, наверное, все заросло… Некому кроме меня приходить.

Я стою рядом и мне кажется, что сейчас он допустил меня до чего-то очень личного, и я стараюсь удержать это чувство близости душ. Будто в этот момент между нами протянулась еще одна тонкая нить, как это уже было на пляже, когда мы давали друг другу клятвы, и несколько дней назад на похоронах. И вот теперь еще одна, пока слишком нежная, как паутинка и лишние слова могут только навредить ей.

— Пойдем? — спрашивает он через какое-то время. Я киваю.

И только в машине, уже выехав на дорогу, я все же озвучиваю свои мысли.

— Знаешь, — говорю я тихо, разглядывая унылый пейзаж за окном. — Каждый раз, когда я попадал в такое место, я чего-то ждал… Сам не знаю, это похоже на ожидание встречи, но в итоге — ничего. Раньше меня это так пугало, я думал, что это я какой-то неправильный, что со мной что-то не так, раз мне всегда было, ну-у, безразлично что ли. Но сейчас… Как-то даже легче стало. Это не со мной что-то не так, просто — их здесь нет, и не было никогда.

Костя только бросает на меня короткий взгляд, но не отвечает, так что я продолжаю.

— Сейчас я думаю, что все это такая глупость, все эти памятники, тому поставили крест, этому нет. Какая разница?

— Ну, людям хочется какого-то утешения… — неуверенно отвечает он.

— Разве что только успокоение своих собственных страхов. Кому из тех, кто ушел, нужна вся эта мишура, вся эта помпезная скорбь? Все эти ритуалы? Не знаю, может, я чего-то не понимаю, но когда я слушал, что говорил тот священник, у меня было такое чувство отторжения. Да и он, будто скучный заученный текст читал, будто сам в это не верит.

— Ты только всем подряд это не говори, — усмехается Костя, — а то скажут, что ты безбожник и погряз во грехе. Бесов еще изгонять начнут.

— Ну ты-то меня не выдашь?

— Не выдам, — говорит он, и помолчав добавляет чуть тише, — Вряд ли я когда-нибудь смогу принять эту веру. Потому что для меня это значит признать, что Юля грешница, попавшая в Ад.

«Я был там. На кладбище. Но вместо тоски и пустоты я забрал с собой лишь спокойствие. Это странно, такое чувство, будто я долго бродил кругами, потерявшись в тумане, и вот наконец вышел на дорогу. И это место мне знакомо, я сделал крюк, и вернулся туда, где когда-то сбился с пути. Но в то же время теперь у меня нет чувства, что все это было зря. Я словно переписал все с чистого листа и могу идти дальше.»

***

А на следующий день ко мне за завтраком подходит Женя и серьезно говорит:

— Пойдешь со мной к Бурову?

— Зачем? — удивляюсь я, переглядываясь с сидящими за столом Дашей и Владом.

— Я хочу попросить его устроить поход. Димка… — она чуть запинается, а потом продолжает. — Он очень хотел в настоящий поход.

— Отличная идея, — отзывается Влад. — Я с вами.

Я бросаю взгляд на Дашу, она опустила голову и напряженно разглядывает свои руки.

— Даш? — окликаю ее. Она ведь всегда за движуху, поддерживает почти все идеи. Девушка чуть дергает плечом, наконец поднимает голову и, натянуто улыбаясь, говорит:

— Как хотите. То есть хорошо.

— Я услышала слово «поход»? — К нам подходит Алиса. — Я с вами.

Мы небольшой компанией направляемся к Бурову, хотя я уверен, что раз с нами Алиса, он быстро согласится.

Так и выходит, Буров соглашается сразу. Конечно, это будет не совсем настоящий поход, нас вывезут на автобусах к какому-то озеру, где мы проведем в палатках несколько ночей. Это место, кстати, предлагает Влад, рассказав, что он уже бывал там раньше. Конечно, поехать смогут не все, но в глазах тех, для кого подобные поездки слишком сложны, я не вижу зависти или огорчения. Они ждут наших рассказов и фотографий.

Только Даша отказывается ехать.

— Даш, ты чего? — спрашиваю я, подловив ее в коридоре, пока рядом нет Влада.

— Просто не хочу, — девушка опять как-то странно передергивает плечами, будто ей зябко, и продолжает идти, не сбавляя темп.

— Ты что? Без тебя же совсем не то будет!

Она поворачивается ко мне, в глазах обида, и я чуть не бью себя по лбу. Дурак.

— Это из-за того, что ты рассказывала? Ну… — я заминаюсь, не зная, как выразиться так, чтобы окончательно ее не спугнуть. Она молчит какое-то время, а потом говорит тусклым голосом:

— Да, Клим. Из-за этого тоже…

— Но ведь мы будем в совершенно спокойном месте, ничего не случится, я уверен. Все будет хорошо.

— Ты уверен? — она саркастично хмыкает. — Здесь мы тоже в спокойном, безопасном месте, но несмотря на это… Я тебя не понимаю, Клим. — она качает головой, отворачивается и продолжает идти, но я не отстаю.

— Не надо говорить так, будто мне все равно, — спокойно говорю я. — Мне не все равно. И мне тоже грустно, но… — я запинаюсь, пытаясь подобрать нужные слова, которые смогли бы объяснить все, что я чувствую. Этот сон и странное ощущение прозрачности мира вокруг — это трудно объяснить. Это чувство неуловимое, легкое, будто перышко, щекочет где-то изнутри в области сердца, я бы мог назвать его пониманием. Хотя нет, это еще не то, что я понимаю, потому, наверное, и не могу облечь в слова. Это лишь ощущение этого понимания, как запах озона перед грозой — дождя еще нет, но ты уже знаешь, что он вот-вот начнется. Я еле сдерживаю стон отчаяния от невозможности хоть как-то это выразить.

— Даш, я не могу объяснить тебе то, что я чувствую, но в одном я уверен. Дима точно не хотел, чтобы кто-то винил себя в его смерти. А еще он хотел в настоящий поход. Мне кажется, так будет лучше для всех. Как… Ну как особый ритуал, как тот вечер у костра после похорон. Нам всем — и тебе, и мне, и остальным, — нам надо научиться правильно отпускать.

Теперь в ее взгляде больше удивления и недоверия.