Дневник благодарности - Наталья Куценко

камне ступеней, на траве, на моих кедах; как хруст мелких камушков под нашими шагами, звон металла, натыкающегося на камень. Запахи — сырая земля и мята, которой здесь все заросло. И каждый раз, когда кто-то наступает на один из ее стеблей, запах становится сильнее. Солнце то скрывается за тучами, то вновь выглядывает, в небе кружат чайки, мне кажется, я слышу, как шумит ветер под их крыльями. Они словно воздушные змеи, словно фигурки над колыбелью.

— И их тоже уже не было, — шепчу я и улыбаюсь сквозь слезы.

***

— …да, играть с ним было не просто, — смеется кто-то из ребят. — Ни в карты, ни в мафию. Не помухлюешь толком.

Отблески огня бегут по гладкому дереву, по струнам и пальцам. Тихий голос, ласкающий, мягкий, а песня, словно колыбельная.

Вчера я видела, как умирает птица,

В ветре купаясь, в полете встречает конец.

Я подумала, зачем до последнего в небо стремится?

Когда мертвой петлей станет танец из плавных колец…

— …он вечно вставал часов в пять, начинал шторы открывать, спать мешал. Говорил, что в городе где он жил, рассветов не видно было, что зимой солнце почти не поднимается над горизонтом, а летом, наоборот, не садится…

Гудение струн, звон ветра в сосновых кронах. Искры, словно рой золотых пчел, взлетают к небу и гаснут, становясь просто пеплом.

Падают, падают… (Тают ли?) белые хлопья,

На остывшей земле оставляют свой призрачный след.

Кто мне ответит, пока сердце бьется дробью,

Это пепел костра или первый выпавший снег?

Мой друг ушел на рассвете, не взяв ничего.

Что ждет его впереди, трудна ли дорога?

Обернулся, мне улыбнулся, ушел далеко (высоко?).

Встретимся ли еще на пути за последним порогом?

Почему отпускать тяжело, но уйти так легко?

Я прошу, ты за руку возьми, проводи его, хоть немного…

Треск веток в костре, кругом колышутся тени, на лицах, деревьях, земле, словно в ритуальном танце.

Голос становится тише, она уже просто читает, не поет:

На утро меня разбудила глупая птица.

Билась бесстрашно хрупкой грудью в стекло.

Я где-то слышала, что так с той стороны отправляют письма.

Может быть глупо…, но я сохранила перо…

— …и он посмотрел так серьезно и говорит: «Ничего ты в этом не понимаешь…»

— …а еще он в нашу комнату кучу гальки натаскал, постоянно с пляжа приносил и раскладывал, на подоконнике, столе, на полках в шкафу. Наверное, пол пляжа стащил…

— … он со мной самый первый заговорил, когда я только приехала. Я ничего не ответила, мне тогда вообще было очень плохо, а он все равно за мной хвостиком ходил. Смешной такой, про волосы спрашивал… На гитаре хотел научиться играть…

— … помнишь, как он Радима слушал? Он потом еще в тетрадке записывал, только не знаю где она, надо будет найти…

Голоса сплетаются в сложный узор. Нет ни начала, ни конца…

— Кто выбирает расставания?

— Клим, — ласковый голос зовет меня. Спина затекла, плечо на котором я лежу, вообще не чувствуется и шея болит, но мне не хочется шевелиться. Алиса гладит меня по голове, ее волосы щекочут мне ухо. Я и не заметил, как лег ей на колени и уснул. А она что, просидела вот так всю ночь? Все уже ушли, в кострище мерцают красные угли.

— У меня нога затекла, — тихонько говорит Алиса.

— Прости, — я, опираясь на руку, пытаюсь подняться, не обращая внимания на боль.

Внутри так пусто, и в то же время во всем теле странная легкость. Такое чувство, будто мое тело сделано из стекла или прозрачного хрусталя. И все вокруг меня тоже странно-прозрачное, чистое. Может все вокруг тоже хрустальное, так как я слышу тихий звон. Весь мир будто звенит. А может это просто шум в моей голове. Но мне отчего-то кажется, что сейчас я могу с легкостью посмотреть на все, что меня окружает сквозь грубую оболочку. Это так странно, так легко, так невозможно прекрасно и в то же время грустно. Я чувствую себя струной, прозрачной и тонкой, и вокруг меня мир — тоже бесконечное переплетение струн. Они все дрожат, вибрируют в только им ведомом ритме.

— Это красиво, не правда ли?

— Клим, тебе надо поспать, — голос Кости вырывает меня из этого прекрасного видения. Алисы рядом нет. Может ее и вовсе тут не было? Костя кладет мне руку на плечо, чуть сжимает, потом помогает подняться.

— Костя, я… Так странно себя чувствую, — говорю я уже в комнате, садясь на постель. Спать совершенно не хочется. Внутри будто вскрылся некий тайный источник. Мне кажется, я мог бы пешком пройти сотни километров, взбежать на высокую гору…

— Ты просто устал, — говорит он.

Нет. Это не то. Неужели он не чувствует того же? Как можно этого не заметить, ведь все вокруг совершенно другое: яркое, звонкое, как горный ручей, как солнечный луч, дробящийся в каплях дождя, как ветер, как…

— Спи, — говорит он. — Был тяжелый день.

***

Тихий шепот волн. Вода искрится золотом. Я стою на самом краешке прибоя, мои ноги утопают в теплом песке, он тоже золотой и будто светится. Тихие шаги за моей спиной.

— Смотри, она все еще со мной, — говорит он, улыбаясь и протягивая мне на ладони золотую монетку. — Только теперь она действительно золотая, тяжелая.

— Почему… — я запинаюсь, потому что боюсь расплакаться. — Почему?

Он пожимает плечами, не переставая улыбаться.

— Прости… — шепчу я.

— Тебе не за что извиняться.

— Тебе что, не грустно?

— Грустно, но в то же время и нет.

— Не хочу с тобой прощаться. Я устал постоянно прощаться… — я понимаю, что все-таки плачу.

— Зачем сразу прощаться? Может мы еще встретимся? — он подмигивает, а потом жестом просит меня наклониться. Его дыхание щекочет мне ухо, он еще раз улыбается и продолжает уже громче:

— Это будет нашим секретом.

— Хорошо, — шепчу я, пытаюсь улыбнуться, но чувствую, как по щекам все еще катятся горячие слезы.

Теплый ветер треплет его волосы, и я вдруг замечаю, что здесь его прядь так и осталась нетронутой.

— А где мы? — спрашиваю я.

— На пристани, конечно, — он смотрит на меня как на дурака, показывая рукой за мою спину. Я оглядываюсь и вижу, что там и вправду пристань, сделанная из белоснежного камня. У причала стоит корабль — большой, трехмачтовый, с белыми парусами и кормой из светлого дерева.

— Значит, твоя мечта сбудется, — говорю я. — Ты рад?

— Рад, — он кивает, задорно улыбается, а потом вдруг подбрасывает в воздух монетку, ловит, зажмуривается и говорит:

— Хочу, чтобы вы все не грустили, — и замахнувшись, что есть силы бросает монету далеко в воду.

Я даже не успеваю ничего сделать или сказать.

— Все равно я не смогу взять ее с собой, — поясняет он.

— Жаль, — я вздыхаю, — а я хотел, чтобы у тебя осталось что-то на память.

Он молчит, его улыбка гаснет, и на несколько мгновений в глазах появляется грусть, но вот он уже встряхивает головой и опять улыбается.

— Разве это плохо? Чтобы мы грустили? — спрашиваю я.

— Нет, не плохо. Но я все равно не хочу… Да и сейчас это единственное, что действительно стоило загадать, — он пристально смотрит на меня и я наконец киваю.

— Ладно… Я попробую.

— Эй! — кто-то окликает нас с корабля. — Отплываем!

— Мне пора, — он немного грустно улыбается, а потом порывисто обнимает меня. От него пахнет морем, свежим бризом, рассветом и солью. Я сжимаю его, крепко-крепко, насколько хватает сил. Не хочу его отпускать, но он мягко отстраняется.

— А ты знаешь… — я запинаюсь, но потом все же договариваю, — куда?

— Судя по солнцу, на восток, — хитро улыбается он.

Мы вместе подходим