Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Я надеюсь, что первое, — тихо говорю я, разглядывая очередной набросок.

— Я тоже, — Даша едва-едва улыбается. — Было бы здорово, если там и вправду что-то есть.

***

Ночь, казавшаяся бесконечной, подходит к концу. Гаснут звезды, небо светлеет, скоро оно окрасится розовым, сиреневым и голубым. Так тихо, уже смолкли сверчки, но еще не проснулись птицы. И ветер затих. Так бывает перед рассветом, когда кажется, что мир замирает в нерешительности или, наоборот, — в предвкушении. Если застанешь этот час не в постели, то всегда возникает такое чувство, что все вокруг останавливается, чтобы дать тебе время задуматься, осмыслить, прочувствовать, что вот он — новый день. Неумолимый, беспощадный. Ненавижу это время, почему-то всегда становится так тоскливо и одиноко. Чувствуешь себя крошечной песчинкой, маленьким камушком на берегу бескрайнего океана, за секунду до того, как на тебя обрушится новая волна и вновь утянет за собой в водоворот. Она снова сгладит все твои края, неровности, шероховатости, заставит что-то забыть и будет заставлять каждый раз, а ты ничего не сможешь с ней сделать, потому что ты — слишком слаб, мал и беспомощен.

— Клим, ты уже встал? — Костя входит в мою комнату, а я вдруг понимаю, что Даши тут давно уже нет и что солнце уже встало.

— Я не смог уснуть, — честно отвечаю я.

— Понятно… Ты точно решил, что поедешь?

— Да, — я решительно поднимаюсь. И я рад, что мне не надо доказывать ему что-то или объяснять. Думаю, он и так понимает — у меня очень много причин, чтобы не позволить себе пропустить это.

— Ты уверен, что хочешь ехать? — еще раз спрашивает меня Костя уже на улице.

— Уверен, — я смотрю на него серьезно и он наконец перестает мучить меня вопросами.

Мы садимся в машину, я на переднем сиденье, сзади Даша, Влад и Женя. Она тоже уперлась и сказала, что если ее не возьмут, то пойдет пешком. Мы выезжаем вслед за машиной Бурова, где сидит Алиса и еще пара взрослых. Я смотрю в окно на пробегающие мимо столбы, дома, заборы. Стекло режет пара косых капель. Сегодня прохладно и с самого утра ветер гонит тучи. То начинает моросить мелкий дождь, то снова выглядывает солнце. Весь мир в каком-то странном беспокойстве, смятении. И внутри меня все тоже вибрирует, сжимается, дрожит.

Эта дорога, она будто соединила в себе еще три. Они все слились воедино как реки. Первая, та, которой мне так и не довелось пройти, по второй я прошел, но мало что помню, третья — тоже меня миновала. «Я ведь так и не был на кладбище у папы», — думаю я. И вот теперь еще одна дорога прощаний. Сколько их еще будет?

Мне было так страшно всякий раз и стыдно за это. Я жалел, что не был на похоронах мамы, и в то же время боялся там побывать. Я был на похоронах бабушки, но ничего не помню. Я не смог присутствовать на похоронах папы… Мне снились в кошмарах их желтые восковые лица, закоченевшие руки, и холод, пронизывающий до самых костей, что исходил от их тел. И сейчас мне тоже — безумно жутко, но я должен тут быть, не хочу корить себя еще за один трусливый побег. Нет. Я посмотрю этому кошмару в глаза. Сейчас я могу притвориться храбрым, ведь я не один.

Мы покидаем город, подъезжая к холмам. Среди невысоких кустарников и редких деревьев поблескивают отполированные камни и оградки, а в центре кладбища высится золотой купол часовни. У нее уже собрались люди. Их троих я замечаю сразу. У худой невысокой женщины такие же светлые волосы, сейчас стянутые черной повязкой. Но это единственное черное. Вряд ли кто-то, собираясь на отдых, берет с собой на всякий случай костюм для похорон. Мы тоже приехали как есть — в майках и джинсах. Священник, в длинной черной рясе с громадным крестом на груди, и две тётеньки, тоже в черном, смотрят на нас немного неодобрительно.

Влад достает из багажника цветы, Буров подходит к матери, говорит ей что-то, она кивает, а потом обнимает его. Рядом к ноге женщины жмется девчонка в голубом сарафане, мне кажется, она больше напугана слезами мамы, а не происходящим. А у мужчины, стоящего рядом, лицо слишком серьезное, мне отчего-то кажется, что он больше изображает скорбь. Так бывает, когда просто не знаешь, что тебе чувствовать. Точнее, по всем законам ты должен скорбеть, но этого просто нет. Он жмет Бурову руку и кивает.

А потом приезжает черный микроавтобус. Я смотрю себе под ноги, не желая видеть, как двое мужчин вносят в часовню гроб. Затем туда входим и мы, я послушно следую за всеми, кто-то указывает мне на столик, где я, видимо, должен взять свечку, а мой взгляд цепляется за бумажку с предложением оставить пожертвование. Удушающе сладко пахнет воском и ладаном. Я отворачиваюсь и отхожу в самый угол, к небольшому окошку, где уже стоят Даша, Влад, Алиса, обнимающая за плечи Женю. К нам подходит и Костя, от него пахнет табаком, и я встаю поближе.

Я не смотрю на лица и не хотел бы, чтобы кто-то смотрел на мое. Маленький огонек свечи вздрагивает, когда кто-то закрывает дверь, а мне кажется, что я оказался в ловушке. «Здесь так душно, так тесно, там ведь небо, там, вы что не чувствуете?!» — хочется прокричать мне, но я молчу.

Священник начинает зачитывать молитву, размахивая кадилом. Я не слушаю. Не хочу это слушать. Это какой-то бред! Что он там говорит? О каком рабе? Что за чушь он несет?!

Костя незаметно сжимает мое запястье. Мне кажется я слышу его тихое: «Потерпи, недолго осталось». Но внутри меня все бурлит, клокочет. Каждое слово, помимо моей воли проникающее в меня, бьет, жалит, колет. «В этом нет правды!» — думаю я. «Нет!»

Моя рука кажется мне свинцовой, когда мне приходится поднять ее, чтобы перекреститься. Воск капает мне на пальцы, но даже это куда приятнее, куда правильнее. А сладковатые запахи цветов, воска, дыма из кадила — душат меня, впиваются в горло, липнут к нёбу.

— Вы можете попрощаться, — говорит наконец священник. Я не шевелюсь. Кто-то открывает дверь. Мать склоняется над гробом, что-то шепчет. Девочка расплакалась, и отец выносит ее на улицу. Правильно. Люди тянутся вереницей, укладывают цветы… Я делаю шаг и наконец смотрю на него. Бледная желтоватая кожа, плотно сжатые губы, будто чем-то склеенные. Мне было так страшно, я старался не поднимать глаз все это время, но как только я его вижу, мне вдруг неожиданно становится легко, а страх исчезает.

— Его здесь нет, — удивленно шепчу я на выдохе. — Нет…

— Конечно, нет, — Алиса стоит рядом, а потом протянув руку, дотрагивается до его сжатых на груди пальцев. — Это уже не он, — она легко улыбается, но так, чтобы это увидел только я и уходит. Я опять смотрю на пустую оболочку, не вызывающую ни страха, ни ужаса, ни скорби. Только одна деталь цепляет меня — среди смазанных чем-то и сильно зализанных волос нет голубого. Только плохо прикрытый, неаккуратно выстриженный ежик на виске. Я протягиваю руку, дотрагиваясь до того места, где раньше была морская прядь.

— Как глупо… Зачем? — спрашиваю я тихо.

Чей-то взгляд обжигает мое лицо. Я поднимаю голову и замечаю, что она смотрит на меня в упор. «Это вы сделали?» — думаю я. В ее глазах испуг, она отводит взгляд, а я смотрю, как дрожат ее губы, тоже отворачиваюсь и выхожу на улицу. Я поднимаю голову к небу, вдыхаю свежий воздух полной грудью, и мир вокруг становится чистым, прозрачным и звонким. Я ощущаю, чувствую каждую деталь, — как капли на гладком