И сгустился туман - Джули Си Дао

Хитроумие наложенного на меня проклятья страшит и восхищает. Яд, который Влад впрыснул в мою кровь, как будто бы понимает принцип самосохранения. Будто бы знает: если сделать хозяйку милой и очаровательной, жертва прибежит к ней сама. В точности как я прибежала к Владу, а это дитя – ко мне.

Я вспоминаю, как другие дети называли меня феей. Прекрасной дамой, чье лицо привлекает внимание и вызывает доверие.

Девочка бросается в мои объятья и прячет голову у меня на груди, ища материнского тепла. Боже, что делать? Я разрываюсь между ненасытной жаждой крови, ужасом перед задуманным деянием и глубоким омерзением от того, что это маленькое, похожее на куклу существо прицепилось ко мне, точно опухоль. Десна зудит, грозя выпустить клыки, и я до боли сжимаю губы.

Я этого не совершу. Не убью невинного ребенка.

Я неуклюже кладу руку на спину девочки, пальцы запутываются в ее длинных волосах. Кажется, неподалеку есть сиротский приют, покровительницами которого выступают богатые дамы из круга мама. Да-да, на каждое Рождество мы с ней жертвовали деньги на еду и одежду для сирот. Должно быть, эта девочка оттуда.

– Идем, дитя мое, – говорю я, поглаживая ее по голове, в то время как от дразнящего запаха свежей крови, да еще такого близкого, мой рот наполняется слюной. – Я отведу тебя обратно.

Она сильнее льнет ко мне, не желая отстраняться, и я думаю: вот оно, то самое, чего от меня требовало общество – быть женщиной, которая обнимает ребенка, защищая его от целого мира. Сперва мне полагалось быть дочерью, затем женой и, наконец, стать ею, взрастительницей новых жизней, проросших из меня самой, будто скользкие грибы – из сырого бревна. Сорная трава – из моего влажного чрева. Я прижимаю девочку к своему вяло бьющемуся сердцу, стараясь подавить отвращение к гадкому запаху невинности. Меня терзает голод и сомнения, а вокруг нас мягко клубится туман.

Туман. Я могу ее усыпить. Оттолкнуть подальше, чтобы пятна на моей душе не расползались шире, чтобы не прибавилось крови на моих руках и в моем отражении в зеркале.

Однако прежде, чем я успеваю сделать выбор, запах другой крови достигает моих ноздрей, разжигая огонь все нарастающего, неутоленного голода. В тусклом свете плечом к плечу, как часовые, в тумане появляются восемь или девять невысоких фигур – щуплые тельца, одежда болтается, как на вешалках, огромные глаза. Они направляются к нам, маршируя в ногу, словно марионетки, и на всех лицах при виде меня вспыхивает одинаковое выражение надежды и облегчения.

– Мисс, мисс!

– Мы заблудились…

– Помогите нам, – ноют они. – Пожалуйста, мисс, помогите!

Их грязные кукольные пальчики тянутся к моему лицу и волосам, густо пахнущие тела копошатся вокруг меня, словно бледные личинки – на гноящейся ране. От ужаса я едва не теряю сознание, все мои чувства оскорблены появлением этих детей, которых я нечаянно призвала сквозь туман, с их писклявыми голосами, жадными ручками и умоляющими глазами. От стука их сердец начинает болеть голова, я чувствую во рту вкус собственной крови – это выдвинувшиеся клыки протыкают нижнюю губу в предвкушении пира.

Я поднимаюсь в полный рост и пячусь, но дети продолжают хватать меня ручонками; их пронзительные голоса и запах крови, бархатистый и масляный, впивается мне в нос невидимыми крючками. В окружении этих живых мешочков с кровью я теряю рассудок, утрачиваю контроль над собой. Грядет жестокая бойня.

«А я говорил, – со злорадной ухмылкой шепчет Влад. – Я тебе говорил, говорил, говорил».

Стиснув кулаки, я кричу:

– Не-е-ет!

Дети застывают на месте.

Дрожащими руками я торопливо накрываю их туманом – словно саваном. Один за другим они валятся на землю, дыхание их замедляется, они засыпают глубоким сном. Я хватаюсь за лицо и понимаю, что плачу, глядя на эти хрупкие, беспомощные фигурки, которые брели сквозь туман к любящей матери, а наткнулись на монстра. На меня.

– Я не могу, – всхлипываю я. – Влад, ты был прав. У меня не хватит духа.

Ответом мне тишина. Живот сводит от дикого голода. Я слизываю с клыков собственную кровь. При помощи тумана я поднимаю детей в воздух и двигаю их перед собой, намереваясь вернуть в приют. Неподалеку от заведения слышатся встревоженные голоса взрослых, вышедших на поиски сирот. Повелевая туманом, я аккуратно опускаю фигурки на землю, укладываю под раскидистым деревом и кричу:

– Сюда! Они здесь!

А потом спешу прочь, зная, что не справлюсь с собой, если рядом со мной окажутся еще и взрослые. Роняя слезы, я полубегу, полулечу по пустынным улицам. Небо все больше светлеет. Скоро взойдет солнце, и я умру человеком. На этом все будет кончено, я больше никогда не увижу улыбку Артура и ясные глаза Мины.

– Как же быть? – стону я. – Господи, как мне быть?

– Привет, голубка. И что такая красавица делает тут совсем одна?

Прислонившись к стене соседнего здания и ухмыляясь почти беззубым ртом, на меня глядит какой-то мужчина. Возрастом, пожалуй, за пятьдесят, белокожий и розовощекий, с редеющими рыжими волосами и грубыми шрамами на лице. По манере речи и лохмотьям, в которые он одет, я догадываюсь, что передо мной бродяга. Изо рта у него смердит перегаром.

Я не знаю этого человека. Не знаю, хороший он или плохой, переживает ли трудные времена или перед этими воспаленными глазами маячат тени утраченных грез. Я не знаю, как его зовут, откуда он и есть ли на свете хоть кто-то, кто его любит. Знаю лишь, что в нем полно крови, а мне она так нужна. Очень, очень нужна.

Не успеваем мы оба опомниться, как я впиваюсь ему в горло. Я словно горю; мои новые клыки, длинные и блестящие, точно осколки стекла, рвут кожу и мышцы, пробиваясь к венам. Бродяга трепыхается в моих руках, его бессвязные крики тонут в громком бульканье, с которым кровь выходит из его организма и входит в мой, наполняя меня восхитительным теплом и жизненной энергией. Ни одна капля не проливается мимо: я намертво присосалась к его шее и выпиваю все досуха.

Отпускаю жертву – белое как мел тело оседает на землю. Мутные глаза все еще распахнуты, и я опять вижу свое отражение: румяное лицо сияет здоровьем, с кончиков клыков на нижнюю губу капает кровь. Я, однако, замечаю нечто странное: мои глаза все такие же большие, темные, чуть раскосые, и, в отличие от зрачков Влада, никаких алых ободков вокруг них нет. Почему я изменилась, а глаза,