И сгустился туман - Джули Си Дао

– Артур, поцелуй меня перед сном. Поцелуешь?

Его губы касаются моих, нежно и чувственно, а после я вновь призываю туман. Глаза у Артура закрываются, он обмякает в моих объятьях. Я еще сильнее льну к нему, прижимаюсь заплаканным лицом к его сердцу, что бьется спокойно и ровно, и в конце концов тоже погружаюсь в сон.

Это не та брачная ночь, которую мы оба ждали, но мы вместе, и пока что этого достаточно.

Глава тридцатая

Я просыпаюсь в кромешной тьме, окутанная бодрящим ароматом кедра. К своему изумлению, никаких других запахов я не ощущаю, а еще вокруг стоит тишина. Пошевелив затекшими руками и ногами, я обнаруживаю, что лежу на мягкой шелковой перинке. Локти упираются в какую-то жесткую конструкцию. Нахмурившись, пытаюсь принять сидячее положение и тут же с гулким стуком ударяюсь макушкой в низкий, всего в нескольких дюймах от лица, потолок.

Когда глаза немного привыкают к темноте, я различаю стенки из гладкой древесины. Нижняя часть моего тела утопает в волнах пышной юбки из кремового шелка. На мне надето свадебное платье, в волосах и на груди – цветки белой гардении, уже увядшие.

Я очнулась в собственном гробу.

В панике я молочу кулаками по плотно пригнанной крышке, соображая, догадался ли кто-нибудь положить мне в гроб колокольчик. Так часто делают на случай, чтобы похороненный смог позвать на помощь, если вдруг окажется жив.

«Но я-то не жива», – думаю я, и этот черный юмор граничит с истерикой. Однако эта же мысль меня и успокаивает: раз я не жива, то и в воздухе не нуждаюсь. Тем не менее сосущая пустота внутри напоминает, что пища мне все же необходима. Давно ли я утоляла голод? Сколько часов или дней прошло с тех пор, как я бросила мертвого бродягу на темной улице?

Меня душат угрызения совести, но я отгоняю их прочь. В первую очередь надо выбраться из гроба. Я вспоминаю, с какой легкостью подхватила на руки того несчастного, хотя он был намного крупнее и тяжелее меня. Новая форма существования подарила мне огромную физическую силу, многократно больше человеческой.

Я сжимаю в кулак правую руку, ту, на которой ношу прабабушкино кольцо с нефритом. Примериваясь, медленно ударяю по крышке. Слышится ободряющий треск, и я закашливаюсь: сверху на меня дождем сыплются щепки. Я бью снова и снова, пока в центре крышки не появляется кривая трещина. Продолжаю бить, и когда древесина становится достаточно податливой, выламываю крышку по кускам и снова пробую сесть. Голова опять упирается в твердую поверхность, на этот раз – в каменную. Ложусь обратно и, не веря собственным глазам, таращусь на гранитный саркофаг, в который помещен мой гроб. В плечо втыкается что-то острое; обернувшись, я обнаруживаю железный гвоздь, один из многих, вбитых в крышку гроба. Мало того, что меня замуровали в камне, так еще и гроб накрепко заколотили гвоздями из чистого железа. Кто-то всерьез боялся, как бы я не восстала из мертвых.

– Ван Хелсинг, – тяжко вздыхаю я.

Все эти предосторожности при похоронах четко указывают на славного доктора. Впрочем, он лишь стремится защитить живых, как стремился защитить меня.

Я изучаю взглядом массивную глыбу над головой. Должно быть, меня поместили в главный зал фамильного склепа, рядом с папа и бабушкой с дедушкой. Их саркофаги сделаны из резного гранита, и хотя вскрывать гробницы не предполагалось, все они имеют крышки, которые не трудно снять.

Если я сумела пробить кулаком дерево, возможно, получится убрать и плиту над моей головой. Я нетерпеливо отшвыриваю в сторону свадебный букет и упираюсь ладонями в камень, отчаянно пытаясь сдвинуть его вбок. Постепенно, с кряхтением и пыхтением, я немного отодвигаю плиту и вижу просачивающийся откуда-то бледный свет. Острое зрение позволяет мне в мельчайших подробностях разглядеть потолок фамильного склепа Вестенра: дохлую муху со сломанным радужным крылышком, запутавшуюся в паутине; кладку белесых паучьих яиц, упрятанных в потолочную трещину; случайно занесенный ветром и давно высохший листок, застрявший меж камнями.

Наконец мне удается обхватить крышку пальцами и полностью спихнуть ее в сторону. Я сажусь и обвожу взглядом склеп, где провела столько лет, предаваясь грезам. Совсем недавно я лелеяла глупые романтичные мечты о смерти – о том, как снова окажусь рядом с папа, встречу всех, кого любила и потеряла. Влад был прав: я идиотка.

Опираясь на стенки гробницы, я выбираюсь наружу, едва не кувыркнувшись обратно, когда пышный, тяжелый подол цепляется за разломанную деревянную крышку. Я раздраженно рву ткань, избавляясь от ненужного объема, пока от вороха юбок не остается лишь один неровный слой кремового шелка. Швеи потратили несколько месяцев, расшивая подол крохотными жемчужинами, а я за секунды уничтожаю плоды их трудов. Они создали платье, которое должно было поразить всех гостей на свадьбе, но сейчас мне нужен удобный наряд, не сковывающий движений. Я удовлетворенно оглаживаю упрощенную версию платья и нащупываю на бедре небольшой бугорок. К шелковой материи пришит кармашек, а в нем – пуля, которая не смогла убить Квинси Морриса. Видимо, он попросил мою камеристку похоронить эту пулю вместе со мной. С болью в сердце я смотрю на амулет, так много для него значивший, а потом убираю обратно в кармашек. Вряд ли Квинси полагал, что его оберег поможет мертвой Люси, но я ведь не мертвая, а значит, талисман удачи мне пригодится.

Я снимаю изящную вуаль из кремового девонского кружева, но оставляю на голове корону из белых гардений. Кто-то потрудился искусно вплести и закрепить их в мои длинные, струящиеся свободными волнами волосы, а я слишком голодна, чтобы терять время, вытаскивая цветы.

Мой взгляд падает на свежевысеченное имя на надгробии папа. Теперь надпись гласит: «Филип Вестенра-мл. и его супруга Одри». Он и мама наконец-то воссоединились. Я склоняюсь поцеловать их имена и, глотая слезы, накидываю на их надгробие мою свадебную вуаль. Мысль о том, что теперь они оба здесь и вместе, одновременно и утешает, и причиняет неописуемую боль. Я оборачиваюсь и читаю надпись на моем собственном надгробии. «Здесь покоится Люси Вестенра». Люси Вестенра мертва, ее больше нет, будто бы утверждает надпись.

Неправда. Люси Вестенра не мертва, она существует, и с каждой секундой она все голоднее.

Я подхожу к дверям склепа. Тонкая щелочка между ними пропускает внутрь свет, слишком тусклый для утреннего. Я заглядываю в щелку и вижу бархатное темно-синее ночное небо, раскинувшееся над церковным кладбищем. Судя по увядшим цветам в букете невесты, меня похоронили не меньше