И сгустился туман - Джули Си Дао

Меня невыносимо мутит.

– Как тебе удалось собрать так много людей? – спрашиваю я и только тогда вижу то, чего не замечала раньше: все окна в зале распахнуты, и внутрь вьющимися струйками дыма ползет туман. – Ты использовал туман! С его помощью ты усыпляешь…

– Или погружаю в транс, как поступила ты с теми бедными ребятишками. – Влад улыбается, довольный моим изумлением. – Дорогая, скоро ты обнаружишь, что для людей мы неотразимо привлекательны. Настолько, что порой притягиваем их, сами того не желая. Они прибегут к нам сквозь туман – те редкие счастливчики, что застряли между миром яви и миром снов…

– Между миром живых и миром мертвых, – шепотом добавляю я.

– К нам тянет тех, чей сон чуток, и тех, кто ходит во сне. Но об этом тебе уже известно. – Ухмылка Влада делается шире. – Ты слишком поспешно меня судишь. Даже не представляешь, до чего весело бывает заставить их забыть о приличиях. Сейчас покажу.

Влад кивает бронзовокожей женщине, распростертой на полу. Та немедленно поднимается и, дрожа и шатаясь, бредет к нам.

Ее колени в красных пятнах от того, что она стояла на них перед пианисткой, голова клонится набок, как будто девушке не хватает сил держать ее прямо. При виде боли в ее глазах внутри у меня все сжимается, но от чистого аромата яблоневого цвета, которым насыщена ее кровь, во мне с новой силой разгорается голод.

– Отпусти ее, Влад, – яростно требую я. – Отпусти их всех!

– И позволить тебе пропустить завтрак? Не глупи. – Он гладит меня по щеке холодным пальцем. – Иди и пей, Люси. Это мой тебе свадебный подарок. Выпей ее досуха.

Вопреки воле я стремительно подлетаю к женщине, мы стоим почти вплотную друг к другу. Ростом она выше меня, но болезненно худа, и раны от клыков у нее на шее грубые и рваные. Вблизи ее кровь благоухает еще приятнее, чем-то теплым, цветочным и нежным, как весеннее утро. Я ощущаю укол в десне: это непроизвольно выдвинулись клыки.

– Нет, – отчаянно противлюсь я, – нет, Влад, я не сделаю этого снова. Я не могу забрать еще одну жизнь.

– Можешь и заберешь.

– Лучше я выпью немного, столько, чтобы насытиться… – Еще не успев договорить, я понимаю, что не в состоянии контролировать свой чудовищный голод. Из того бродяги я в мгновение ока высосала все до последней капли, бушующая пустота у меня внутри лишила меня всякой воли. Трепеща, я поворачиваюсь к Владу. – Ты пьешь кровь, не убивая. Именно так ты поступил со мной и со всеми в этом зале. Научи меня. Прошу, покажи, как это делать.

– Не могу, – равнодушно отвечает он. – В отличие от тебя, я контролирую свой голод. Со временем ты тоже этому обучишься. А пока делай, как я велю. Убей ее.

Я смотрю в одурманенное лицо женщины. Четкие, ясные черты лица в обрамлении длинных, темных кудрей. Глаза, большие и черные, полны слез ужаса, тоски и обреченности. В них я вижу отражение моей собственной красоты, броской и непристойной, как распустившаяся роза, вижу чистую деву с цветами в волосах. Меня мучит вопрос: не пристращусь ли я к любованию собой в глазах скованных страхом жертв? Не часть ли это проклятья?

– Люси, – торопит Влад.

– Нет, – снова качаю я головой, но потом до меня доносится тихий голос женщины:

– Пожалуйста…

– Что? – шепотом переспрашиваю я.

– Пожалуйста, – повторяет она, и по ее щеке скатывается слеза. – Убей меня.

– Это ты заставил ее сказать? – Я ошеломленно смотрю на Влада.

Он, однако, лишь холодно и сурово молвит:

– Выпей ее, Люси.

Я смотрю в глаза женщины, настороженные и полные тоски. Она глядит на меня, и мольба в ее взгляде трогает мое сердце. Она хочет освободиться.

– Убей меня, – снова просит она.

Все происходит молниеносно: я хватаю ее и вонзаю клыки в горло. Она резко выдыхает и цепенеет, кровь – сладкая, вкусная, как и обещал запах, – струей льется мне в рот. За спиной слышится смех Влада, я пью и пью, а женщина снова падает на колени. Я склоняюсь над ней, чтобы не отнимать губ от ее горла, и солоноватый привкус ее кожи добавляет восхитительный оттенок к медовой сладости крови. Никогда в жизни я не пробовала ничего лучше, это не сравнится даже с любимыми блюдами папа, щедро приправленными чесноком и пряностями, или пирожными с клубникой, которые я некогда любила больше всего на свете. «Хватит, – пытаюсь остановить себя я. – Ты уже сыта. Ты можешь закончить трапезу. Отпусти ее, сохрани ей жизнь». Однако мое тело хищника отказывается подчиняться. Клыки все еще вонзены в плоть жертвы, руки крепко держат ее за плечи, и я жадно, до самозабвения, утоляю свою всепоглощающую потребность пить еще и еще. Женщина издает сдавленный стон, а я продолжаю высасывать ее кровь до тех пор, пока от нее не остается лишь пустая оболочка, которая тихо слетает к моим ногам.

Лицо у меня мокро от слез. Мной владеет странная смесь горя и восторга – сердце щемит от боли за вторую отнятую жизнь, на душе расползается темное пятно, но одновременно я испытываю облегчение и радость от того, что голод утих и в меня влилась новая порция свежей крови. Возможно, так будет всегда, возможно, это мимолетное отчаяние и эта пьянящая эйфория всегда будут сопутствовать друг другу и повторяться с каждым разом, когда я решусь оборвать чью-то жизнь.

Я падаю на колени подле умерщвленной женщины, терзаемая раскаянием и ненавистью к самой себе.

– Видишь, какое блаженство у нее на лице? – спрашивает Влад. – Ты сделала ей подарок.

– Перестань, – всхлипываю я.

– Теперь смотри внимательно. Вот как мы избавляемся от остатков пищи. – По мановению руки Влада появляется туман, который обвивается вокруг бездыханного тела и, будто нити кукольника, поднимает несчастную на ноги. К моему ужасу, она не падает, а стоит, свесив голову набок и уронив руки по бокам. Дымчатая пелена становится все плотнее и наконец окутывает женщину целиком. Ее пустые, невидящие глаза распахнуты, рот раззявлен, она бредет в тумане, как заблудившийся мертвый путник, и это зрелище напоминает мне мои сны, в которых я порой видела людей – и живых, и умерших, которые куда-то влачились сквозь серебристый туман.

– Что ты с ней сделал? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Спрятал в тумане. В мире тумана мало обитателей, это идеальное место, чтобы скрыть свои неблаговидные деяния. Ее оболочка обречена вечно блуждать во мгле,