Маскарад Мормо - Мария Понизовская

Мицкевич встрепенулся, она заметила это краем глаза. Спешно поднялся из-за парты – что прежде никогда не делал, предпочитая оставаться верным своей фамильярности и отвечая с места.

– Ну… соль почти повсеместно считалась чем-то вроде границы, которую не могут пересечь тёмные силы, – начал Мицкевич, стараясь говорить как обычно – чуть надменно, чуть озорно. Но было видно, что ему неуютно. – На Руси ею очерчивали пороги, окна, колыбели младенцев. У кельтов соль клали в углы домов при новоселье, в Японии до сих пор посыпают ею себя и вход в дом после похорон, чтобы не занести за собой смерть. – Он чуть прищурился, явно подбирая слова: – В сказках и легендах она почти всегда символ чистоты и чего-то неизменного – как камень, только растворяющийся. Я думаю, все эти поверья пошли от того, что соль действительно обладает… антисептическими свойствами. И об этом людям давно известно. Солевой раствор обеззараживал раны. Мне кажется, что именно отсюда и пошла вера в то, что раз соль может защитить тело от заражения, воспаления, болезни, то может и… от чего-то злого. Потому что многие верили, что болезни в принципе приходят от злых сил. – Он на секунду взглянул на банку с росписью и усмехнулся. Получилось немного вымученно: – Так что круг из соли – это просто про любую границу, которую не пересечёт то, что может нам навредить.

Доцент кивнул, принимая все высказанные Мицкевичем мысли. А затем посмотрел на Елену:

– А что скажете вы? – Его слова звучали насмешливо.

Она откинулась на спинку стула, скучающе глядя в ответ.

– Скажу, что для до-дополнительных занятий по истории, – медленно проговорила она, – кажется, вы слишком уж мно-ого внимания у-уделяете сказкам и суевериям.

В аудитории повисла нехорошая тишина. А затем головы сидящих впереди повернулись к Лариной одна за другой. Но она не смотрела на них. Она не сводила взгляда от чёрных и бликующих, как стекляшки, глаз Алексея Диля.

Он положил руки на подлокотники и широко улыбнулся:

– Но ведь сказки и суеверия же откуда-то берутся, правда?

Лена подумала, что в последнее время видит этот уродливый оскал слишком часто. Каким-то чудом тот делал лицо доцента ещё более жутким, чем привычное кукольное бесстрастие.

– Конечно, – мягко улыбнулась она. – Просто не-не думала, что они для нас так ва-ажны.

– Забавно, – насмешливо откликнулся он. – Некоторые склонны считать, что история целиком – сборник сказок и суеверий.

Лена вскинула брови, не совсем понимая, что он имеет в виду. Она скосила глаза на остальных. И от пристальных и недружелюбных взглядов студентов ей захотелось улыбнуться. Никто не смел так разговаривать с их божеством.

– Хотите, попробуем? – вдруг обратился он к остальным, первым разорвав зрительный контакт. – Проверим, вдруг среди нас затесалась ведьма?

Лена запустила пальцы в рукав свитера. И расправила плечи, нащупав на шве успокаивающее остриё иголки.

«Кентавристы» несмело зашептались, оборачиваясь друг к другу. Никто не спешил отвечать отказом или согласием на очевидную провокацию преподавателя. Они не знали – серьёзно он или это просто проверка. И, понаблюдав за их трусливой суетой с пару мгновений, Лена громко сказала:

– Конечно, – и подалась вперёд, весело улыбаясь. – Да-давайте.

Диль смерил её непроницаемым взглядом, прежде чем снять крышку с банки. Елена с большим энтузиазмом следила за тем, как он заносит пальцы над неровным пиком белой соляной горки. Он поводил ногтем по ободу банки, задумчиво глядя перед собой. А затем, снова коротко взглянув на Лену, скучающе произнёс:

– Может, в другой раз. – И кивнул Рерих: – Благодарю, Катерина.

Они ещё немного поговорили о соли, иголках и влиянии древних поверий на современную жизнь, прежде чем занятие подошло к концу. Лену невообразимо забавляло и раздражало то, как кропотливо доцент копался в тех темах, куда таким, как он, не следовало вообще заходить. То, как играючи и вместе с тем настырно он скармливал своим фарфоровым мальчикам и девочкам те знания, которые, очевидно, играли необъяснимо важную роль в тех кругах, в которые им предстояло попасть. Или не предстояло – если вспомнить то, что сказал Мицкевич. «И здесь даже семейные связи не помощник», – так он выразился. Это было любопытно. Но куда сильнее Елену волновало, почему Опричники – очевидно, они называли себя именно так – вообще интересовались волшбой. Почему пытались её изучать? В ней разбираться. Почему настолько глубоко? И всё же, кем вообще они были?

Что ж, по крайней мере, она смогла подобраться к ним достаточно близко.

«Или тебя подпустили», – эта мысль успела раз или два промелькнуть в голове, пока Ваня рассказывал ей о Диле и своём дяде. Эта догадка была неприятной. Она нервировала. И необъяснимо веселила. Она вполне могла оказаться правдой. Но Лене было плевать. Какая разница, что за способы приведут её к желанным ответам?

Под конец второго часа воздух в кабинете, казалось, стал ещё тяжелее. И удушливее. Свет настольных ламп выхватывал из полумрака лица студентов – усталые, задумчивые или подчёркнуто одухотворённые. Диль медленно обвёл собравшихся взглядом, будто в очередной раз запоминая каждого, и негромко сказал:

– На следующее занятие подготовьте примеры влияния оккультизма на культуру прошлого и современную. Можете также почитать на досуге работы Мирчи Элиаде или «Историю магии» Элифаса Леви. Но мне будут нужны ваши собственные выводы, – он слегка приподнял бровь. – Без пересказов.

Он принялся собирать бумаги на столе. И студенты, будто по команде, стали делать то же самое. Молча складывали вещи в сумки, не приглядываясь и не разговаривая. Лена наблюдала за этим молчаливым синхронным действом несколько секунд, прежде чем последовать примеру остальных.

Диль поднялся с места. И лишь после этого на ногах оказались и «кентавристы».

– Елена, – вдруг позвал он, выходя из-за стола. – Рассчитываю увидеть вас на следующем занятии. Здесь же, в будущий четверг.

Его слова, прозвучавшие слишком громко в окружающей тишине, заставили Лену поднять глаза. Снова встретить его стеклянный, мёртвый взгляд, чувствуя странную смесь раздражения и необъяснимого восторга внутри. Кажется, их игра только начиналась.

Диль отвернулся и вышел из кабинета. А она ощущала, как в груди поднимается волна – то ли злости, то ли радости, то ли хмельной эйфории. Опасность, в которой снова было что-то заманчивое, заставила трепетать пальцы.

Лена одним движением сбросила вещи в портфель и, игнорируя недовольное бормотание Мицкевича, направилась в коридор. Губы растягивались в улыбке почти против воли.

Елена быстро шла к лестнице, неотрывно глядя в удаляющуюся спину преподавателя. И чувствовала себя такой живой и счастливой, что дыхание перехватывало.

– Ларина! – донеслось ей вслед.

Но она не обернулась.

– Ларина!