Горький сахар - Бибиана Кандия

претворил воду в вино[2], то Ему должно быть ведомо, как приятно сытно поесть и выпить. Господь наш, умноживший хлебы и рыб, вполне мог бы послать нам что-нибудь повкуснее, чем варево из вяленого мяса и галеты, отнятые у крыс. Однако Бог ненасытен, и Ему до всего есть дело: Он хочет, чтобы мы выжили, желает вершить наши судьбы и, если понадобится, вкусить нашу пищу. Если бы отец Арсенио смог проникнуть в мои мысли, он бы голыми руками вышиб мне мозги. Нельзя так думать о Господе нашем, даже если ты еще юн. Орестес улыбается отцу Арсенио, пытаясь помешать ему прочесть ересь в своих мыслях. А капеллан завороженно глядит на него и замечает, что у парня лицо херувима с голубыми глазами и локонами, прилипшими ко лбу.

Мысль о том, что, должно быть, он слишком сильно сопротивлялся дьяволу, посещает Орестеса все чаще и обретает очертания, блестящие и отполированные, как мрамор. Образ Маменькимарии, ведущей его за руку к ясновидящей из Альяриса, ощущение оливкового масла, которым рисуют семь крестов на его лопатках, тогда еще крошечных, как воробьиные крылышки, восклицание колдуньи Прочь, прочь, изыди, Сатана, ее выдохи, отдающие смесью чеснока и лаврового листа, в ритме молитвы… Вспоминает, как ребенком ощущал свое тело, измазанное маслом, дабы изгнать дьявола. А теперь, из глубин корабля, пересекающего океан, это кажется сверхъестественным усилием для того, у кого ничего нет. Но есть надежда, что все это того стоит.

Орестес, лежа в гамаке, таращится в потолок, но ничего не видит в кромешной тьме. Он запускает руку в карман, чтобы нащупать мешочек с землей и зубчиком чеснока, который Маменькамария дала ему в дорогу.

Мы покидаем землю нашу.

И она уже не наша.

Но есть чуток в моем кармане.

Засеять можно и чужую.

Трудиться можно на чужой.

И пропитанье даст она мне.

Но земля моя – в кармане.

Лишь пригоршня, и всего.

ПОВАРЯТА БОЛЬШЕ ЗАНЯТЫ отпугиванием крыс, чем стряпней. Кок все время орет на них, требуя, чтобы они перестали жевать. Некоторые его слова понятны, а другие нет, словно он говорит на чужом языке или собственный рот ему не принадлежит. Он никогда ни к кому толком не обращается и, произнося слова, фыркает. Кок постоянно находится и даже спит рядом с ящиком, наполненным песком, где стоят котлы, будто это его караульный пост. Его подручным и двенадцати лет не будет, но они, похоже, не скучают по играм на солнце. Можно подумать, что оба мальчика родились на этом паруснике: кожа у них дубленая, как древесина корабельного корпуса, а выражение лица как у моряка, который повидал не одно кораблекрушение. Поварята таскают грузы, присматривают за котлами, варят кофе капитану и боцману, раздают еду, как бывалые мореходы. С помощью мачете они умеют рубить солонину. Если ты им понравишься, если терпеливо дожидаешься своей очереди, не толкаешься или если тебе просто повезет, то можешь даже получить хороший кусок сала. Так что мальчики приучают всех нас к дисциплине с помощью лишнего куска в награду, как собак, дожидающихся лакомства под столом.

Кок выкрикивает им неразборчивые слова, а они передают их остальным. Должно быть, мы подчиняемся их голосу, а может, все дело в ножах, которые они держат в руках. И только крысы готовы сразиться с ними, рискнуть жизнью ради картофелины или нескольких крошек галеты со дна мешка. Немногие из них выживают, чтобы поведать об этом. Трудно представить, на что будут способны эти мальчишки, когда вырастут.

КОК НИКОГДА не дает пассажирам ни одного лишнего кусочка, а заботится лишь об экипаже, объясняя это тем, что здесь трудится только команда. Экипаж везет нас, заботится о нас, поэтому важно, чтобы моряки были довольны. Однако он не учитывает, что нередко на кораблях пища становится главной причиной стычек и что недобросовестный повар, портящий настроение команде, однажды без предупреждения вываливается за борт, и концы в воду.

КАПЕЛЛАН РОДОМ ИЗ МОНДОНЬЕДО, он толст – дальше некуда. Как только поварята начинают раздавать пищу, мы дружно пропускаем отца Арсенио вперед, чтобы он мог первым усесться за стол, словно это единственное, что мы умеем делать дисциплинированно. Если мальчонка кладет порцию, которая кажется падре недостаточной, он улыбается, как серафим, и говорит голосом человека, привыкшего подниматься к алтарю: А ну-ка, малыш, ты же не оставишь голодным Святого Духа. Одно дело – кормить священника, а другое – наместника Господа нашего.

Дылде из-за морской болезни трудно удерживать еду в желудке, поэтому он уже сам на себя не похож, никак не может улучить ни минуты покоя, даже закрыв глаза. Спит он рядом с парнем из своей деревни, и тот подставляет земляку ведро, когда Дылде совсем невмоготу и он лежит пластом. Дылде не приходит в голову поблагодарить парня, но когда его корчит от тошноты, как марионетку, и он не может даже глотать, то отдает ему свою пайку. Видимо, отец Арсенио и сосед Дылды единственные, кто прибудет на Кубу более упитанными, чем были до отплытия.

В МОРЕ СУЩЕСТВУЮТ ТОЛЬКО две опорные точки – порт отправления и порт прибытия. Лоцман или капитан делают расчеты, смотрят на карты и звезды, чтобы определить курс, но на самом деле все зависит от судьбы: суждено ли тебе добраться до места назначения или нет. Что толку в том, что звезда отмечает точное место? Ведь важно, чтобы направления ветра позволили нам прибыть в намеченный порт, а морские волны не решили поглотить нас на пути туда. Для таких, как мы, которых считают грузом, комком розовой плоти, свисающей с балки и раскачивающейся в утробе корабля, важно лишь то, когда все это закончится.

Присутствие священника на борту – дурное предзнаменование. Корабль, особенно для жителей суши, – ловушка, полная опасностей, а значит, нельзя выходить за рамки разумного. Любой священник – это живое воплощение Бога и религии на плавучем средстве, которое представляет собой искусственный остров, насыщенный языческой мифологией. Там рушатся оба мира, Церковь осуждает все морские суеверия, по ее мнению все это – греховно, все – происки дьявола. И тем не менее, лишь это важно для выживания. Это единственное, что имеет значение. Когда находишься посреди океана, где не видно ничего, кроме темных волн, преграждающих тебе путь, и отовсюду доносится рев, который может исходить только из черной бездны за пределами ада, а ветер наносит такие удары, будто мечется,