Горький сахар - Бибиана Кандия

С НАЧАЛА ШТОРМА и до прибытия на Кубу время еще сильнее замедлилось. В открытом море один час в шторм – как пять часов спокойного плавания. Стояла жара, корабль раскачивало, и нам было слышно, как моряки вычерпывают воду на верхних палубах. Мы ощущали, как из щелей между досками над головой на нас падают соленые струи.

Отец Арсенио принялся выкрикивать фразы на латыни так, будто наяву увидел Бога. Он уставился в потолок и закатывал глаза, как одержимый злом. Падре приходил в себя только для того, чтобы крикнуть нам: если мы увидим дьявола, то не должны позволить ему увести нас с собой. Не позволяйте ему забрать вас, ребята, он любит уводить с собой нежную плоть. Если дьявол явится, пообщайтесь с ним вы, отче Арсенио, вы ведь лучше знаете, что ему ответить. За кого ты меня принимаешь, парень? Повезло же тебе, что я не вижу тебя впотьмах и не могу подойти и оторвать тебе уши.

Хосе Огрызок часто говорит другим юношам, когда отец Арсенио его не слышит, что латыни на самом деле не существует, что этот язык придумали священники, чтобы заставить нас поверить, будто они способны общаться с Богом. А сейчас он усмехается и бормочет: Не дотянешься ты до моих ушей. Но в этот момент корабль снова резко кренится, лишая Хосе желания насмехаться над дьяволом и латынью.

От слов капеллана, что дьявол может забрать парней, плечо Орестеса сводит судорогой, которая пронизывает его тело до самой лопатки. Однако, быть может, онемение в руке, которая словно отделяется от торса, вызвано тем, что он часами напрягает мышцы, чтобы не ушибиться обо что-нибудь. Но это бесполезно, ведь в суевериях логика отсутствует. Вот почему, впервые почувствовав боль, Орестес шепчет, как та ясновидящая, к которой его привели в детстве: Прочь, прочь, изыди, Сатана.

Как удержаться, чтобы не упасть и не повредить плечо? А что, если все происходящее – лишь нападение дьявола, и Кубы на самом деле не существует? Разве какое-то место может находиться так далеко? На таком расстоянии может быть только ад, то, откуда назад нет пути. И на ум Орестесу приходят слова Гонсало: там, где Куба и Антильские острова, море теплое, не такое, как у нас. Кто согревает море? Море теплой воды не может быть морем. А если ту воду согревает огонь, сколько же его надо, чтобы согреть целое море? Столько огня может быть только в аду.

Каждый удар корабля о волны отзывается в их телах с такой силой, что они боятся сойти с ума. Ну и кто теперь хочет стать моряком? Прочь, прочь, изыди, Сатана. Прочь, прочь, изыди, Сатана.

В МОРЕ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, НЕ БЫВАЕТ бурь, зато случается немало штормов, которые гораздо страшнее. Шторм застревает у тебя в горле, тогда как буря подстерегает снаружи, и нужно просто переждать, пока она стихнет. Конечно, иногда люди гибнут во время непогоды и на суше, но только потому, что им негде укрыться. А когда тебя окружают волны и суши не видно, ты тоже становишься частью шторма. Превращаешься в балласт, который получает удары со всех сторон в темной утробе корабля. В поисках точки опоры парни сбиваются в кучку. Парусник отказывается тонуть, и, похоже, море злится все сильнее в ответ на этот вызов. Капеллан бормочет что-то на латыни, его дрожащий подбородок подчеркивает каждое слово, напоминая слабое землетрясение плоти.

Каждый раз, когда чувствуешь, как корабль поднимается на очередной волне, тебя охватывает ощущение, словно ты вот-вот свалишься в бездну. Орестес цепляется за соседей, вместе они образуют подобие сети из переплетенных ног и рук, которые липнут друг к другу и не поддаются разрыву. Наступает момент, когда части этой сети засыпают и перестают сознавать, где заканчивается их собственное тело и начинается чужое.

Так проходят часы.

Но вот с палубы доносятся вопли, которые невозможно разобрать: ветер воет, как сигнал тревоги, явившийся из земных глубин в поисках парней. Шум волн, раскаты грома, треск дерева, свист натянутых канатов – все это смешивается в сплошной рев. Даже заплакать не выходит – так перехватывает дыхание, и на мгновение юноши забывают, что их укачало, а кто-то, сам того не замечая, испачкался собственной рвотой. Качка опорожняет ведра; запах был бы невыносимым, если бы пассажиры его замечали, но, к счастью, они слишком заняты мыслями о смерти.

А потом шторм все-таки стихает, однако никто не знает, надолго ли. Впрочем, и этого немало для того, кто думает, что вот-вот утонет. Кто-то должен был следить за временем, пока бушевал шторм: на кораблях всегда есть кто-нибудь, отвечающий за то или иное поручение. Поэтому наверняка где-то записаны часы, даты, места и подробности каждого дня и ночи. Правда, для нас не имеет значения, длился шторм два часа или два дня, ибо нам это время кажется целой вечностью. Между тем облака снова легчают и становятся похожи на распростертую простыню, а лучи света, перемешанные с радугой, похожей на привидение, пробиваются сквозь щели в деревянном корпусе судна и пронизывают его. Экипаж спускается в трюм, чтобы выспаться. Мы потеряли одного человека – он просто исчез с палубы.

Нельзя пережить шторм, не пострадав и не заплатив определенную цену. Это так внезапно и так ужасно: только что ты был здесь, а через мгновение тебя уже нет. Нужно быть начеку и всегда готовым платить дань. Во время строительства нашего корабля под грот-мачту заложили серебряную монету, чтобы заплатить дань Харону. Кто такой Харон? Привратник Аида, правителя подземного царства мертвецов. А зачем надо платить? Всегда приходится платить, никто ничего не дает даром, парень, вечный покой тоже имеет цену. А если у тебя нет денег, чтобы заплатить? Тем, у кого нет денег, приходится скитаться в течение ста лет, пока их не упокоят. Выходит, все из Санта-Компаньи – бедняки? Так оно и есть.

ВОН ТА ПОЛОСКА, что виднеется вдали, это и есть Куба. Мы туда прибудем уже завтра.

Выйдя наконец на палубу, чувствуешь прохладный бриз, который позволяет на мгновение забыть о паразитах, пожирающих твое тело. А вид расступающихся облаков напоминает больше всего сцену Благовещения, изображенную на алтаре.

Орестес не может до конца поверить всему этому. Он постоянно думает о том, что, как твердила ему Маменькамария, каждый встречный хочет заставить парней побольше страдать, всякому нравится мучить невежественных бедняков. Орестес молчит, но в глубине