Горький сахар - Бибиана Кандия

души радуется и очень хочет, чтобы наконец-то это была Куба. Или по меньшей мере, чтобы вся эта история получила продолжение на твердой почве. Оказывается, Куба действительно существует, это не просто какая-то далекая линия горизонта или ад. Он вглядывается в даль из-под ладони, чтобы солнце не мешало ему рассмотреть эту картину, пытается увидеть что-то и за показавшимся островом, за темно-зеленой полосой, плывущей вдалеке.

В конце концов, понять – это тоже способ увидеть.

СОЛНЕЧНЫЕ ЛУЧИ ЛАСКАЮТ фасады разноцветных домов, а между ними, как зеленые платки, в высоте колышутся кроны пальм. Они безмятежно приветствуют прибывших.

Прежде нам не доводилось видеть разноцветных домов, к тому же эта картина вдоль побережья, справа от входа в гавань, навязчиво сопровождает нас, будто видение во сне. Гавана представляет собой пеструю вереницу невысоких домов – зеленых, синих, желтых, розовых… словно коралловый риф поднялся из воды. Разглядывая его, Заречник вспоминает, как однажды мать взяла его с собой в хозяйский дом помочь с весенней уборкой. К каждой ноге ему привязали по тряпке, и он провел весь день, расхаживая взад и вперед по коридорам, шаркая ногами и полируя, натирая до блеска деревянные полы. Мать и остальные девушки в рабочей одежде извлекали из шкафов фарфоровые фигурки и протирали их одну за другой. А Заречник то и дело завороженно поглядывал на дорогие безделушки, как смотрят на что-то загадочное. Вот такой перед ним теперь предстала и Гавана – городом, будто из дорогого раскрашенного фарфора. Кому могло прийти в голову нарядить город в разные цвета? Лишь тому, кто собирался в нем не только жить, но и постоянно любоваться.

Падре Арсенио, покачиваясь, выходит на палубу и ощущает ласку бриза, словно лицезреет самого святого Роха. Священник в восторге, он одухотворен, как голубь после потопа. Парни, мы добрались до Нового Света, похоже, нам помог Бог… ну, конечно, Бог. А кто же еще? Будь на то воля дьявола, мы бы уже пребывали на дне морском вместе с Левиафаном и рыбой Ионы, с демонами, что движут волнами, и с птицами, что переносят души умерших. Море опасно, и именно Господь наш привел нас на сушу.

Это Куба, дети мои, это дом Божий.

НАШ КОРАБЛЬ «ВИЛЬЯ-ДЕ-НЕДА» встал на якорь напротив бухты, к нему причаливают несколько весельных шлюпок, чтобы доставить пассажиров на берег. Но оказывается, в этом порту нельзя высадиться просто так: чтобы сойти на берег, требуется разрешение. Пока бюрократия развязывает свои узелки, наш парусник спокойно покачивается, и по его внешнему виду не скажешь, что он смог пересечь океан и пережить шторм со всеми нами на борту. У кораблей тоже есть душа, а их характер узнается по тому, как они переживают штормы. Крен судна означает его жест, его способ общения, а эта спокойная поза – его метод сказать нам, чтобы мы не беспокоились, что оно еще в состоянии уцелеть много раз. Наш парусник невозмутим и горд, как взрослая кобыла.

В трюме среди крыс уже разнесся слух о прибытии, и они с нетерпением ждут хоть какого-нибудь изменения в своем меню. Эти грызуны жадны и соблюдают иерархию, поэтому им нужен внешний раздражитель, на котором можно сосредоточиться, иначе они сожрут друг друга. Чахотка глубоко вбирает воздух в легкие. Хотя он ни за что не выскажет это вслух, но там, в трюме, были моменты, когда он думал, что больше никогда не сможет вдохнуть полной грудью, когда он чувствовал, как воздух раздвигает ребра, и тупую боль, когда дальше вдыхать уже было некуда. Парень надеется, что выздоровление, видимо, уже началось, он не понимает, что это состояние вызвано просто-напросто волнением. Усталость совсем скоро к нему вернется, и станет невыносимо от жары и дизентерии. Такое случается часто: мы обманываемся, убеждая себя, что с нами все в порядке.

Неужели весь этот свет исходит из того же самого солнца, которое нам так знакомо?

Вода в бухте спокойная и кристально чистая, а разноцветье почти режет глаза; нам никогда не доводилось смотреть на мир подобным образом. Раньше мы не замечали, что окружающее нас настолько четко и так тщательно прорисовано, что почти можно видеть сквозь него. Разноцветье исходит из вещей, чтобы пронзить зрачки, но обоих глаз недостаточно, чтобы осознать окружающее.

К кораблю снова приближается пара баркасов, доверху нагруженных чем-то, похожим на маленькие желтые деревца или гроздья кукурузных початков. Кок и поварята велят нам выстроиться в шеренгу, разделяют эти странные серповидные плоды и раздают каждому по одному. Экипаж раньше уже пробовал бананы и знает, что съедобная часть обернута кожурой, как подарок, а мякоть у них вязкая и сладкая. После бобов, вяленого мяса и жестких галет банан – бальзам во рту, лечебный пластырь для десен и зубов. Кое-кто пытается жевать и кожуру, ведь когда ты голоден, за еду может сойти абсолютно все. Так что, по мнению некоторых из нас, если экипаж не употребляет кожуру, это вовсе не означает, что она несъедобна. Когда ты по-настоящему голоден, можешь съесть и ноги собственного отца. Банан липкий, его частицы остаются между зубами в качестве воспоминания. Ведь память может храниться где угодно, поэтому некоторые воспоминания остаются на кончике языка, в промежутках между сломанными зубами или растворенными в слюне.

Чем же питается эта земля, чтобы приносить такие плоды? Ребята, это бананы, здешние фрукты, они вкуснее груш, яблок или персиков. Это лучше всего того, что вам довелось попробовать в своей жизни. Капеллан не позволил и Святому Духу остаться без этого фрукта. Неважно, что мы уже в порту и что все уже закончилось благополучно. Зло подстерегает вас, дети мои, поэтому негоже оставлять Господа в стороне. Бриз, яркий свет и приятное ощущение во рту наводят парней на мысль, что через несколько часов, когда настанет момент высадки и они ступят наконец на пирс, как на священную землю, их жизнь возобновится с начала, словно очередное повествование.

РАЗРЕШЕНИЯ СОЙТИ на берег приходится ждать двадцать четыре часа.

Было ли нам тогда известно, что в сутках двадцать четыре часа? Вряд ли, а если бы мы и знали, то просто не представляли бы, что они могут тянуться так медленно. Прежде для нас день шел за днем, солнце вставало и садилось, но мы никогда не связывали время с тиканьем часов. В море часы отсчитывала рында – судовой колокол. Да, конечно, так и было, однако то время – не время людей, морское время – это период бодрствования, бдительности. Такое