Книга Джоан - Поль Тюрен

Через несколько дней Джоан лежит, прикованная к постели, в келье, подальше от других монахинь. Ей так худо, что аббатиса приходит ее проведать в сопровождении Уинифрид. По просьбе Джоан аббатиса согласилась, чтобы я сидела с ней. Как я и ожидала, Уинифрид приближается к больной с опаской. Разве что нос не зажимает. Цвет лица ей не нравится, вид тоже. Она просит Джоан показать язык, что Джоан и делает, не медля, очень старательно. Мне сейчас кажется, что с нее сталось бы высунуть язык на шесть футов в длину просто ради удовольствия. Уинифрид, оправившись от удивления, рассматривает этот язык с подозрительным видом. Ей хочется показать свою ученость. Но перед таким длинным языком она теряется.

– Ты уже можешь убрать язык.

Но Джоан и не думает. Глаза ее закрыты, язык высунут, она как будто в обмороке. Из ее горла вырывается хрип. Аббатиса выглядит испуганной. А я боюсь, как бы свойственная Джоан любовь к насмешкам не испортила ей все дело.

– Джоан, ты меня слышишь? Убери язык.

На этот раз Джоан повинуется и закрывает рот, клацнув зубами. Уинифрид осторожно трогает ее лоб. Нажимает пальцами на разные места на руке снизу вверх. Она в нерешительности, повторяет это несколько раз, неловко, как будто держит живого угря. Проходит минута. Аббатиса смотрит на нее вопросительно. Уинифрид пора решиться, она ищет в памяти наобум названия растений.

– Горчичные зерна, корень фиалки, молочай.

Горло Джоан издает новый хрип. Аббатиса вздрагивает. Она наверняка спрашивает себя, не демон ли это, притаившийся внутри Джоан, подал голос. Демон в обличье жабы. Я одна знаю, что это не хрип, а смех.

По кивку аббатисы Уинифрид покидает келью с явным облегчением, что выбралась живой и невредимой. Аббатиса говорит:

– Да будет так. Хелисенда, я разрешаю вам посидеть с Джоан еще несколько минут, но не больше. Она теперь в хороших руках.

Она тоже выходит. И я слышу слабый голос Джоан:

– Ты слышала? Вот дура. Прописывать мне рвотное, когда меня и так рвет целый божий день.

6

В следующие дни Джоан то хуже, то лучше. Когда ей плохо, она не выходит из отведенной ей кельи и тайком сует под кровать тарелку с настоем аронника и зловонной руты. Исходящий от нее мерзкий запах отпугивает редких посетительниц. Когда Джоан снова показывается после нескольких ночей в муках, она еще более бледная и осунувшаяся. Кажется, будто она воскресла, как Лазарь, а весит теперь не больше перышка. Я вдруг понимаю, что никогда не видела у Джоан ввалившихся щек. Все с той же целью держать под контролем календарь своей агонии, она позволяет себе выздороветь на несколько дней. В эти дни она не ест грибов, отлынивает даже от молочая и корня фиалки. Пользуясь остатком сил, она собирает нас ночью и подробно объясняет продолжение нашей миссии.

– Моя болезнь уже свершившийся факт. Для аббатисы я отрезанный ломоть. Я всегда была паршивой овцой в стаде. Она не удивится, если я снова сорвусь. Но пора переходить к следующему этапу.

– Опять грибы, Джоан? Ты не боишься и впрямь навредить своему телу, если все время будешь их есть и тебя будет рвать?

– Я не стану губить его долго, Миллисент. Я умру раньше, чем по-настоящему заболею. Думаю, я уже достаточно ослабла и настало время умереть. Поэтому я вас и собрала. Мы должны устроить мою смерть и мои похороны. Рано или поздно мне придется покинуть этот мир. Надо подумать о последствиях. Аббатиса огорчится или вздохнет с облегчением, неважно, но она захочет увидеть мои останки, может быть, помолиться над ними. Я не смогу долго притворяться мертвой при ней, пусть даже аббатиса не приметливей Уинифрид. И как знать, может быть, и другие захотят меня навестить? Может быть, Тальбот придет сказать мне последнее прости. А вы же знаете, Тальбот – это не аббатиса, от нее ничего не скроешь.

– Что же ты сделаешь? – спрашивает Роза.

– Может быть, настой зловонной руты их отпугнет, – говорит Лавиния. – Достаточно сделать его покрепче.

– Мысль верная, но этого недостаточно. Такие детали мы обсудим позже. Или, вернее, вы обсудите позже, когда меня уже не будет.

Хоть мы и знаем, что Джоан планирует свою смерть как розыгрыш, от таких слов, как «когда меня уже не будет», нас всегда бросает в дрожь. Роза осеняет себя крестом.

– Вы помните письмо святого Иеронима Деметриаде: «Старайся всегда иметь под рукой вязанье. Или пряди кудель. Крути веретено, продевай нить в основу. То, что напряли другие женщины, сматывай в клубки или собирай для тканья». Ну вот, продолжайте делать днем ваши женские работы. Выполняйте их усердно, старательно, прилежно и рьяно. Только так можно заглушить подозрения. Никто не обратит на вас внимания, никому и в голову не придет, что вы делаете что-то дурное. Но пользуйтесь вашей работой, и материалом, который у вас в руках, и вашими орудиями. И вашими умениями пользуйтесь, чтобы помочь мне в моем деле.

В сумраке каминной, вокруг язычка пламени сестры вопросительно смотрят друг на друга. Что нужно от нас Джоан на этот раз? Она хочет, чтобы мы сколотили доски ее гроба?

– Вы поможете мне сделать куклу, похожую на меня. Моего роста, с моей фигурой. Даже с моим выражением лица, когда я лежу в постели. Каждой из вас я дам по кусочку, который надо будет спрятать, как – смотрите сами. Когда придет время, мы соберем ее в моей келье. Я одену ее в мою одежду, накрою моим одеялом. Придется рассчитывать на темноту в моей келье, чтобы ввести всех в заблуждение. Эту копию вы предадите земле и будете оплакивать. Не бойтесь кощунства, кощунства на самом деле нет, а если и есть, вам оно не грозит, вы из тех, кто не способен кощунствовать.

Язычок пламени дрожит.

– Когда аббатиса и эта жалкая Уинифрид придут убедиться, что я мертва, потрогают они куклу. Она будет холодной, дряблой и тухлой. Запах смерти заполонит всю келью. Возможно, Уинифрид захочет пощупать мой пульс на запястье. Ладно, мы дадим ей пощупать запястье. С завтрашнего дня, если вы хотите мне помочь, работайте с шерстью, с полотном, соломой, деревом, с ивовыми прутьями, кожей и глиной. Собирайте очески, нечесаную шерсть, скелеты животных, черепки кувшинов, если понадобится.

Джоан мечтает об этой копии, о чучеле в натуральную величину, способном напугать архиепископа Кентерберийского – если только архиепископ возьмет да и заявится на ее похороны.

– Надо будет еще слепить лицо, похожее на меня.

В этот миг