Книга Джоан - Поль Тюрен

Снова тишина в дрожащем свете свечи. Потом Джоан добавляет, как будто вспомнила какую-то мелочь:

– Надо еще, чтобы одна из вас ухитрялась каждое утро брать свечу в кухне.

И с этими словами язычок пламени гаснет. Сегодня ночью свеча короче обычного.

5

В большой кухне мы находим не только трехдюймовые свечи. Там есть фрукты, варенья, сало свежее и топленое, овечий сыр, копченая рыба, а в иные дни и свежая, угри, которым кухарки одним ударом отрубают головы. Есть еще мешки с мукой, полбой и гречкой, каштаны, бобы, много сухого гороха, его надо долго варить в больших котлах, и тогда кухню окутывает сладковатый туман. Есть еще много трав, свежих и сушеных, огуречник, щавель, квашеная капуста и репа в бочонках, похожих на животы осовевших от сытости великанов. Во главе кухни стоит Тальбот, повариха. Ее никогда не зовут иначе, ни при ней, ни в ее отсутствие. Она просто Тальбот, это французская фамилия. До встречи с ней я представляла ее толстой и вездесущей. Она вездесущая, это точно, но маленькая и тощая, почти тщедушная. Постится под четками из ослиных колбасок. И смотрит в оба, с кухни и яблока не утащить. Джоан каждое утро берет свечу наверняка с ее согласия. Может быть, даже с ее одобрения.

Тальбот женщина властная, кухарки повинуются ей беспрекословно, но не только они – ее авторитет выходит за рамки ее территории и распространяется на всех слуг в монастыре. Прачки, поломойки, те, что убирают со столов и выполняют самую черную работу, – все под началом у поварихи. Джоан со временем сумела сделать Тальбот своей союзницей. С первого дня, однако, была опаска, еще какая, и с одной стороны, и с другой. Тальбот считала Джоан маленькой бесстыдницей. Не в пример аббатисе, она не рассчитывала, что с годами девчонка присмиреет, нет, она догадывалась, что возраст не смягчит ее норова, разве что изменит его окраску. Потом, признав в этом норове знак живого ума, она привязалась к девчонке-неслуху. Тальбот любит покорность, но выше ценит ум.

Тальбот никогда не выказывала своей привязанности к Джоан. Да я и не знаю, привязанность это или только уважение. Когда Джоан входит в кухню, Тальбот ничего не говорит и не отрывается от работы. Если она стоит к ней спиной, то не поворачивается. Для остальных кухарок приход Джоан – как явление святой Марфы. Надо иметь зоркий глаз, чтобы понять, что Тальбот, не отходя от плиты, знает: Джоан здесь. Своей неподвижностью она как бы говорит ей: добро пожаловать.

Трехдюймовая свеча – поддержка, которую Тальбот оказывает Джоан каждый день. Но это еще не все. При каждом удобном случае Джоан расспрашивает повариху о растениях, которые копятся в кухне между куриными яйцами и сухой фасолью. Вопросы настойчивы, Джоан повторяет их, пока не удовлетворит свое любопытство. Тальбот отвечает, снова и снова отвечает, не переставая работать, пока не кончится ее терпение. Она неизменно фыркает наконец:

– Если ты хочешь все знать о травах, можешь с тем же успехом наведаться в лазарет. Все узнаешь про шалфей, про зверобой, про кровохлебку, белену, морозник, полынь, наперстянку, про все, что твоей душеньке угодно.

Лазарет, конечно, есть. Но Джоан знает, и Тальбот знает тоже, что в лазарете заправляет старуха Уинифрид, та самая, у которой голос как будто скребут щеткой по каменной плите. А Уинифрид гостеприимной не назовешь, ее лазарет – закрытая келья, куда монахиня допускается, только когда этого требует ее состояние. Как правило, Уинифрид говорит, что недуг не опасен. Она отсылает сестру к ее болям, к молитве, к терпению, к милосердию Божьему. Только если Бог не может, к примеру, остановить кровотечение, Уинифрид открывает дверь, впуская монахиню и немного дневного света. И в сумраке своего логова лечит ее на свой манер.

– Джоан, почему бы тебе не наведаться в лазарет? Ты найдешь то, что ищешь. Если, конечно, ты ищешь что-то.

– Ты не хуже меня знаешь, что в лазарете я найду только Уинифрид и пятна сырости. Лазарет – не твоя кухня, Тальбот, в нем нет стойкого запаха копченого сала и осенних грибов. Уинифрид пахнет дохлой мышью и старыми юбками. Она ничему меня не научит. Она даже не может отличить петрушку от лавра… Так это – зверобой?

Джоан показывает на букетик бледно-желтых привядших цветочков.

– Да. Если у тебя зоркие глаза, ты сможешь увидеть крошечные дырочки в каждом лепестке.

– И правда, я их вижу. Подумать только, что Господу нашему пришла в голову блажь проткнуть каждую дырочку булавкой.

– Не богохульствуй.

– Я и не богохульствую. Разве Бог не создал мир вплоть до мелочей? Если только Он не поручил эту работу ангелам. Ангелы – протыкатели дырочек. Это очень тонкая работа, смотри, сквозь них проходит свет.

– Джоан, лучше не трогай эти цветы.

– Из-за дырочек?

– Они ядовитые. Нехорошо, когда скотина ест эту траву. Иди вымой руки.

Джоан не обижается на сравнение со скотиной. Она идет мыть руки. И думает о том, как свет проходит сквозь такие крошечные дырочки. А пройдя сквозь дырочки, становится ли он клубком светящихся нитей?

* * *

По здравом размышлении Джоан отвергла зверобой. Я узнала из уст второй Мэри, что Джоан под предлогом познакомиться с определенным способом написания букв попросила у аббатисы разрешения посмотреть труд под названием Liber conservationis sanitatis senis[12] некого Гвидо да Виджевано. Это очень древняя книга, и я понятия не имею, после каких странствий она попала в наше аббатство. Даже аббатиса не знает точно ее происхождения. Она, вероятно, ни разу ее не открывала, в отличие от Джоан, которая не раз с головой уходила в этот трактат о «сохранении здоровья стариков». Пусть она и не старуха и вовсе не ищет в нем способа сохранить здоровье. Она медленно переворачивала тяжелые страницы Liber conservationis в надежде найти то, что искала, противоположность лекарству, вещество, способное не умертвить, но вызвать подобие смерти. Немного смекалки, сказала она себе, и у нее получится превратить целебную микстуру в пагубное зелье. Но она не успела, аббатиса сочла, что Джоан слишком много времени посвящает этой Liber и недостаточно – Священному писанию. Она изгнала Джоан из нашей скромной библиотеки и заперла Liber в таком тайном месте, что она, должно быть, лежит там и по сей день. Там и кончит забытой.

Поставим крест на зверобое, поставим крест на секретах, которые,